Бритни - поп-принцесса

Монолог Бритни Спирс

Сцена всегда была моим домом и моей клеткой одновременно.

Когда на меня смотрят со стороны, видят: красивые руки, ноги, фигуру, наряд. «Ей всё дано от Бога» — говорят. Талант, внешность, тело, энергия. И в чём‑то они правы: я действительно умею выходить в свет так, чтобы зал задыхался от эмоций. Я много лет этим живу.

Я снова демонстрирую фигуру — точёную, подтянутую. В лосинах, трусах поверх, в высоких сапогах, в откровенном костюме, который подчёркивает то, что многие называют «сексуальностью». Я знаю, как на меня смотрят. Я чувствую эти взгляды почти физически: от головы до ног, по изгибу талии, по линии бёдер, по тому, как двигается моё тело в танце.

На лице — микрофон, головная гарнитура. Пол-лица закрыто техникой. Иногда это похоже на маску, за которой можно спрятаться. Все видят образ, а не то, что у меня внутри. Я пою, танцую, выкладываюсь. Мои руки свободны, и это важно: именно ими я рисую в воздухе эмоции, которыми не всегда могу поделиться словами.

Я изящно поправляю микрофон, прижимаю его к губам — этот жест давно отрепетирован, но в нём всё равно есть что-то очень моё. Это как привычка держаться за поручень, когда идёшь по лестнице: не обязательно, но так спокойнее.

Моё лицо не молодеет — оно взрослеет. Но люди говорят: «Она только расцветает». Наверное, правда. Я прошла через такое, что либо ломает, либо собирает заново. Я улыбаюсь — этой самой улыбкой, лучистой, чуть девчачьей, которую помнят с начала моей карьеры. Кто-то считает её маской, кто-то — оружием. А для меня это иногда способ сказать: «Я всё ещё здесь. Я выстояла».

Я — поп-принцесса. Так когда‑то меня назвал мир. Звучит красиво, почти сказочно. Но за этой сказкой — бесконечные тренировки, диеты, съёмки, гастроли, слёзы за закрытыми дверями. Сцена видит только тот момент, когда я «отжигаю и блистаю». Никто не видит, как сложно бывает подняться с кровати в дни, когда не хочется ничего, кроме тишины.

Я заряжаю зал энергией. Я правда это умею. Когда музыка гремит, свет бьёт в глаза, а тысячи людей поют со мной каждую строчку — я чувствую себя живой, нужной, любимой. В эти минуты я не думаю о сплетнях, судах, диагнозах и заголовках. Я просто — пою. Танцую. Дышу в такт музыке.

Я знаю, что мне завидуют. Моей популярности, деньгам, телу, вечной картинке «успеха». И в то же время я знаю, сколько я заплатила за это — собой. Своей личной жизнью, покоем, правом на ошибку. Завистники пишут гадости — иногда так, будто я не человек, а персонаж, которого можно кидать камнями без последствий.

Но, как ни странно, именно сцена помогает мне переживать всё это. Здесь я могу быть той самой Бритни, которой когда‑то мечтала стать: сильной, яркой, без стыда за своё тело, за свои желания, за свою музыку. Я выхожу и говорю миру через танец и песню:

«Да, я взрослею. Да, я была на дне. Да, вы обо мне говорили всё что угодно.
Но я всё ещё стою под этими прожекторами. Я жива. Я двигаюсь. Я пою».

Пол-лица закрывает микрофон,
но глаза — мои, открыты полностью.
В них уже не только наивная девочка с первых клипов,
но и женщина, которая знает цену аплодисментам и молчанию.

И пока зал полон,
пока люди поют со мной,
я буду выходить на сцену снова и снова —
не просто как «красотка в откровенном наряде»,
а как человек, который выстоял там,
где многие бы давно исчезли.

Сергей Сырчин   02.12.2025 01:00   Заявить о нарушении

За кулисами пахло светом и пудрой. Сквозь чёрную ткань кулис пробивалось разноцветное мерцание, а оттуда, из зала, слышалось глухое гудение толпы — ровное, плотное, как море перед штормом. Сегодня штормом должна была стать она.

Бритни стояла перед зеркалом. Лосины, сверху откровенные трусики, большие сапоги до колена, короткий топ — наряд явно не из тех, что предназначены для скромных вечеров дома. Фигура — точёная, поджарая, подвижная; живот подтянут, бёдра очерчены. Она провела ладонью по бедру, словно проверяя: всё ли на месте.

— В отличной ты форме, девочка, — сказала визажистка, поправляя блеск на губах. — Тебе бы мои колени.

— Твои колени — это чужая история, — усмехнулась Бритни. — У меня своя. Я ещё повоюю.

Лицо у неё было свежим, без признаков усталости, хотя она прекрасно знала, сколько лет уже живёт на сцене. Время пока обходило её не по щеке, а где‑то по касательной: глаза по‑прежнему светились, кожа сияла, а улыбка была той самой — лучистой, «бритниной».

В дверь заглянул техник с гарнитурой и маленьким передатчиком.

— Готова к своему трону, принцесса попа? — спросил он, шутливо кивнув.

— Если это трон, то очень тесный, — ответила она, криво усмехнувшись. — Но давай, наденем мою корону‑микрофон.

Он подошёл ближе.

— Снимем серёжку с правого уха, — сказал. — Гарнитура ревнивая.

Она послушно сняла серьгу и бросила её в маленькую чашечку на столе. Техник аккуратно надел тонкую дужку гарнитуры ей за ухо, вывел микрофон к уголку рта. Чёрный цилиндр лёг на губы, закрыв половину лица.

— Челюсть, — напомнил он.

Она произнесла несколько звуков, подвигала подбородком.

— Нормально, — сказала. — Дышать могу, петь — посмотрим.

Он обошёл её сзади, поднял край топа и аккуратно прикрепил передатчик к поясу. Провода провёл под одеждой, исчезающие на её спине.

— Всё, ты подключена, — сказал, щёлкнув тумблером. — Канал твой. Скажи что‑нибудь. Только не «раз-два-три».

Она посмотрела на себя в зеркало: блеск на губах, который уже почти не виден под микрофоном, сияющие глаза, откровенный костюм, сильные ноги в сапогах. Пол‑лица перекрыто техникой — и от этого образ казался ещё более странным: открытая и защищённая одновременно.

— Добрый вечер, — сказала она в микрофон. — Я всё ещё здесь. И да, я кайфую от этого так же, как вы.

Техник вслушался, кивнул.

— Голос — ровный, — сказал. — Чуть‑чуть выше середины добавлю воздуха. В ухе у тебя будет бит, твой голос и чуть‑чуть бэков. Не дави, тебе и так есть чем качать.

— Я и не давлю, — ответила она. — Я просто живу здесь.

Он усмехнулся.

— И ещё, — добавил, уже тише. — Если хочешь, чтобы зал слышал твой смех — не смейся далеко от микрофона. А вот гадости от завистников пусть остаются за кадром. Микрофон этого не достоин.

Она коротко хмыкнула.

— О, завистники всегда стараются, — сказала. — Они любят писать, что я «сыграла своё».
Но странное дело — зал каждый раз почему‑то не согласен.

В дверях показался режиссёр с таблетом.

— Пять минут, — сказал он. — Зал полный. Камеры готовы. Танцоры уже дышат в кулисах.

— А я пока дышу тут, — ответила Бритни. — Ещё немного воздуха, прежде чем я начну его тратить.

Режиссёр осмотрел её сверху вниз.

— Вид эффектный, как всегда, — сказал. — Ты знаешь, как на этом ехать.
Помни только: ты не обязана доказывать никому своё право быть здесь. Ты уже это сделала. Сейчас можешь просто… быть.

Она фыркнула, но чуть теплее.

— Скажи это тем, кто пишет мне в сети, — заметила. — Но ладно. На сцене у меня своя правда.

Техник поправил дужку гарнитуры, убедился, что та не уедет, если она начнёт трясти головой.

— Всё, — сказал он. — Я к пульту. Там уже твой голос ждут.

Она осталась у зеркала на секунду одна. Взгляд — прямой, чуть озорной. Внутри, глубоко, ещё остатки волнения — не паника, а та самая полезная дрожь, без которой концерт был бы просто работой.

«Красивые руки, красивые ноги, фигура, наряд, микрофон, — проскочило в голове. — Всё это они видят. Но услышат ли то, как мне сейчас радостно и страшно?»

Она глубоко вдохнула, улыбнулась себе самой.

— Пошли, принцесса, — сказала тихо. — Твой двор ждёт.

Коридор за гримёркой был узким, но она шла по нему так, будто это красная дорожка. Танцоры уже стояли у кулис, проверяя свои наушники, поправляя костюмы.

— Готова? — спросил один.

— Я всегда готова, — ответила она. — Особенно, когда вы рядом и не врёте мне по лицу.

Из зала донёсся знакомый гул. Свет погас, интро заиграло тише, а потом громче. Зал покрыла волна ожидания.

Она встала на край сцены, за чёрной тканью. Гарнитура у губ, руки свободны. Она могла сделать всё, что захочет: тянуться к залу, бросать волосы назад, указывать на танцоров, показывать сердечки, вытирать пот — не думая о том, как держать микрофон.

Голос ведущего произнёс её имя.
Толпа взорвалась.

Она вышла.

Слова сами легли на музыку, тело само подхватило ритм. Она пела и танцевала, глаза сверкали, улыбка — пусть наполовину скрытая — всё равно пробивалась. В каждом движении чувствовалось: она не просто отрабатывает номер, она кайфует.

Где‑то в телефонах, дома, в комментариях опять напишут: «Снова вылезла в трусах», «Опять эта Бритни», «Сколько можно».
Она это знала.

Но здесь, сейчас, в этом переполненном зале каждое «сколько можно» растворялось в единственном: «ещё».
Ещё один припев, ещё один танцевальный мост, ещё один взгляд в первый ряд.

И когда она, поймав паузу, сказала в микрофон:

— Знаете… я правда счастлива, что вы всё ещё со мной,

— зал отозвался таким ревом, что никакие завистники уже не имели значения.

Гарнитура закрывала её губы.
Но глаза, голос, энергия и смех — были открыты полностью.

Сергей Сырчин   06.12.2025 22:15   Заявить о нарушении