Маска, проза

Около четырёх часов пополудни ко мне постучал портье отеля и вручил приглашение в один дом.
Признаться, я не ожидал такой учтивости, с которой служащий взглянул на меня в этот раз, – чаевые стали мне не по карману ещё в прошлом месяце. Я поблагодарил его и внимательно рассмотрел переданную карточку: шёлковая чёрная бумага, тесьма, шрифт цвета слоновой кости... Отправитель подобной вещицы явно богат. Вот только расстановка букв, интервалы между ними, высота, давали понять, что инициалы мои вносились в шаблон карточки спешно, выбивались на печатной машинке кое-как, с небрежностью. Да и конечная часть напечатанного оставляла в недоумении: «…Ваш визит щедро оплатят». По этой причине приглашение я принял, всплеснув руками и даже немного оскалившись подобному вызову.
Одеваясь к завтраку, помню как сейчас, я твёрдо решил, что на деньги этого толстосума, сегодня же сгину.

Теперь, когда мне далеко за сорок я бы оскорбился подобным отношением, но тогда, в двадцать три года, ваш покорный слуга никогда бы себя так не назвал — «слугой»; и уж тем более «покорным». Он был готов, чего уж там, готов нырнуть в осенний омут всем известной городской реки самоубийц-утопленников, обуреваемый парами опиума, спиритуализма, под чёрным крылом декадентских настроений. Проиграться, растратиться телом и душой, но главное никаких накопительств, стяжаний, это для них, ветхих аристократов, осатаневших на почве Маммоны буржуа… Какой только ветер не поднимал бурю в моём бокале молодости тогда.

Карету, — был тот период в истории техники, когда авто уже распространились настолько, что кареты вернули себе респектабельность, — подали к девяти вечера, как и было указано в приглашении. День сбил утренний задор и лишил меня уверенности, что это ноябрьское число на календаре последнее в моей жизни. Не помню, как портье постучал с извинениями, мол, у входа, пора, нет в памяти спуска по бесконечной отельной лестницы, нет и самой поездки; я будто бы схватил со стула пиджак и тут же оказался перед дверью в дом. Чёрная, безупречно лаковая и тяжеловесная, она обливалась ярким светом лампы надо мной, — отражение силуэта гостя в подобной черноте, показалось ему безобразным... и таким верным. Понадобилось целых два живых существа, чтобы вернуть его обратно. Спасителем выступил сначала швейцар, затем дворецкий, который без лишних этюдов, но всё-таки чинно и учтиво, пригласил меня подняться на второй этаж, где меня "ожидали". Я успел оглядеть здание снаружи, но описывать его особого смысла не имеет. Обычная заводь какого-то рода, настоянная его поколениями, их властью, собственностью, их богатством, а теперь принадлежащая не пойми кому, проданная-перепроданная, таких тысячи на центральных улицах городов Европы. Пожалуй, стоит отметить, что соседние дома находились куда ближе друг к другу, чем к этому, — это ещё пуще выделяло важность его владельцев, как прошлых, так и нынешнего.
Однако внутри дома творилось что-то невообразимое.
Когда дворецкий оказался тем вторым, кто вернул меня в чувства и я начал разбирать окружение, мне захотелось тут же куда-нибудь деться: совершенно ясно, здесь происходит либо ограбление, либо "владелец" поселился в доме незаконно, захватил, как пират.
Дворецкий заметил моё изумление и поторопился сказать: "Хозяину так удобно." — "Но картины, они на ступенях лестницы, кругом битый хрусталь, и мебель... я вижу диван, застрявший наполовину в дверном проёме?.." — протараторил я. Дворецкий меня проигнорировал. Мы поднимались по роскошной лестнице бог весть каких ценных пород и я чуть не наступил на сервизную чашку, а на одной из ступеней, клянусь, валялась бриллиантовая серьга!
Наконец меня довели до комнаты на втором этаже и я вошёл внутрь.
Тот же самый беспорядок, но и в холле и здесь никакой пыли или паутины — идеальная чистота. Сколько прислуги приподнимают, отодвигают и возвращают на место весь этот кошмар? Как такое возможно? Для уборки здесь требуются феи, не иначе. Во всём этом читалась тяга к хаосу и порядку одновременно.
У зажжённого камина стояла фигура, фигура стала говорить: "Не волнуйтесь, это всё принадлежит мне, хоть я так и не считаю."
Молчание.
Я разглядывал незнакомца: чёрный атласный костюм — он напомнил мне входную дверь — из невероятно тонкой ткани, натянутой его телом, свет от камина ляпал его всполохами. Одна эта картина чуть не рассмешила меня, но дальше больше. На лице незнакомца была надета эбонитовая маска с двумя узкими прямоугольниками, вырезами для глаз, и одним вырезом для рта, носа на маске не существовало. Я расхохотался. Серебристые полосы вдоль костюма, сиявшие на фоне черноты, руки, заложенные за спину, грудь надутым парусом, галстук-бабочку и босые ноги, я ещё как-то удержал в себе, но маска! что это, дьявол меня побери!
Я хохотал и хохотал, хохотал громче и громче, заливался смехом; разве что дом не рухнул. Но когда меня вконец вывернуло наизнанку и я рывками хватал воздух, я понял, что ему всё равно. Его это не оскорбило, не привело в ярость, не повеселило, я видел холод за маской. Она поймала момент и указала на одно из двух кресел напротив камина, — огромный персидский кот, не то белого, не то кремового окраса, развалился на нём. Я не знал как поступить, и в итоге, решился сгрести кота в охапку и положить на пол — это выглядело жалко.
— Как вам жизнь? — мерно спросил человек в маске. Голос его звучал в среднем диапазоне, обычный, непоставленный.
— Когда как. Шутка, глупость, мудрость, чайка в небе, сточная канава после субботней попойки города...
— Я спросил: как вам жизнь?
— Сквозь мои очки она гадкая, выглядит мутно. Мне на неё плевать, хотя это не совсем так... Следующим вопросом будет "почему"? — попытался я захватить инициативу.
— Это из-за того, что внутри вас или из-за того, что снаружи? — проговорила маска и добавила: — Я не про наследственное и влияния среды.
— Это из-за данности. Я ничего не могу сделать сам, — ответил я неточно.
Незнакомец вдруг подскочил со своего кресла, сказал, что достаточно на сегодня, наступил на кота и в какой-то лихорадке, стал оглядывать предметы в комнате, разбросанные тут и там. Маленький фарфоровый ангелочек с лирой был всунут мне в ладони. Намёк на моё бывшее ремесло стихотворца?.. Оплата, это плата за мой визит. Не успел я догадаться, как её, столь же молниеносно, заменили на золотой перстень с рубином, скрученный в один приём с пальца маски.

Свежий воздух ободрил меня и я отказал извозчику, открывшему мне дверь кареты для обратного пути. До отеля было около часа пешком и это радовало. Ночь, пустые улицы звали разложить произошедшее в голове, ну или хотя бы попытаться. Однако моё внимание полностью захватил сам собеседник, его поведение, маска, нежели суть нашего разговора. Ведь вещи, давно укоренившиеся в уме, не кажутся ему хоть сколько-то интересными, ум просто действует согласно им, а органами чувств ловит новое, блестящее.
Какая же постановка! И почему только ему такое нравится?!. Дешёвый, площадной театр! Он бы ещё прожектор поставил, чтобы взять в круг те
два кресла! Смех один! А маска, сколько она весит? Носить подобное — надо отдельно тренировать шею! Да я бы и без оплаты сходил на такое представление! Оплата... Я достал из кармана перстень. Не подделка? Нет, этот сумасшедший действительно богат. И ему действительно плевать на это. Вот так вечер! С этой мыслью на меня выдвинулся фасад отеля, облако подняло меня по ступеням к номеру, улыбка не сходила с моих губ. Сумасшествие заразно?.. Я уснул.

Последующие дни ушли на уничтожения перстня.
С безумием раненого зверя, я выкуривал, проигрывал, выпивал, попросту терял и раздавал, все выданные мне ломбардом банкноты. Пародии на Рафаэля Де Валентена нравилось думать, будто маска тайно наблюдает за ней, смотрит, как она несётся в бездну.
И вдруг случилось то, что всегда случалось — деньги кончились.
Уродец внутри стал корить за это, — не оставил даже на аренду номера! — но герой тут же врезал ему по зубам и хищно улыбнулся зеркалу. Стук в дверь, учтивый портье, приглашение. Дежавю. Как будто он и вправду следил за мной, наслаждался моим саморазрушением за его счёт… Бредни с похмелья. Наверняка ко мне приходили все эти дни, пока я ночевал не пойми где, надо спросить портье, но у меня нет денег ему на чай... А-а-а! Моя голова! В конце концов, ради здравого смысла, кто отменял обычное совпадение?! К чёрту! Портье и этого психа-толстосума. Останусь здесь, запрусь на неделю, пропади оно пропадом!
Набрав полную ванну ледяной воды, я отключился в ней.
Вокруг носились осколки, собирались перед лицом, а залетая за спину, били в затылок, с каждым глухим ударом он хрустел, делаясь немым, я не мог защититься, я плыл по тёмной маслянистой воде посреди серых айсбергов где-то во власти Пепельного океана...
Одна молодость не дала моему сердцу встать, а возможно запустила его снова... кто знает. Ног я не чувствовал, скрюченные холодом пальцы рук принялись раздирать их под водой. Кровь разошлась и я смог шевельнуть ступнёй. Перевалился кое-как через борт ванны и выполз на локтях в комнату. Меня бил озноб вперемежку с чем?.. Голодом. Клянусь, что не испытывал такого острого желания еды никогда после. Дай мне пистолет и человека перед с горстью муки на ладони — я бы его пристрелил. Я готов был заняться самоканнибализмом. Карточка-приглашение лежала на тумбе у входной двери. Кто-то, не я, её там оставил, а затем рассказал моей памяти где она.

Карета явилась в то же время, что и в первый раз.
И вновь молодость перетасовала карты, заменила нечеловеческий голод на месть. Да, месть! Я всерьёз винил во всех своих бедах того, к кому ехал! Ох, каждый, кто встречал меня в те годы, получал либо порцию безвыходной меланхолии, либо смерч спора, возникавших на пустом месте.
Задним числом, это вызывает ностальгическую улыбку, но тогда, видит Бог, я ходил по краю.
Дорогой к известному дому, которая казалась нескончаемой, левое моё колено прыгало с частотой иглы швейной машинки. Я задёргивал и раскрывал обратно шторки окна кареты уж и не знаю сколько раз, но каждый из них, я был недоволен результатом продвижения по пути. Наконец, лаковые двери, — на мгновение мне вспомнилась темнота океана в бреду.
Кучер не успел слезть с козел, как я скрылся в дверном проёме. Дворецкий, в ответ на свой приветственный этюд, получил сквозняк от моей спины; я наглым образом, опередив его, чеканил ступени лестницы на второй этаж, вещи так же были разбросаны, точно так же; чистота — идеальная. Шагая циркулем по анфиладе, я ещё за несколько метров до появления ручки двери от нужной комнаты, вытянул пальцы вперёд, в попытке смять пространство и приблизить цель. Хлопок двери за мной отдался эхом во всех углах дома. Наступила тишина.
В комнате ничего не переменилось, только в кресле не лежало персидского кота. Значит, сяду я! И сел. Есть в помещение кто-либо кроме влетевшего гостя, меня не заботило. Камин настойчиво трещал, краем глаза я заметил, что он сел напротив, а дальше я начал, скажем так, недружелюбно молчать.
— "Данность". Что вы имеете в виду?
Будто я никуда не уходил, не вставал с этого кресла, не тратил, он будто выел кусок времени между нашими встречами.
— Разве не ясно? Данность это быть тем, чем являешься. "Работать" так, как работаешь. Безвыходность. И я не о фатуме...
Он ждал продолжения.
Не спрашивайте, и ваше право усомниться, как я мог не заметить того в первый свой визит: человек в маске был африканцем, его кожа только, хотя нет, она была тон в тон с цветом эбонитовой маски. Более того, я бы и сейчас этого не заметил, если бы не её контраст с белыми глазами северной ездовой лайки. Голубой цвет едва угадывался в этих кристаллах. Что это, какой-то эффект? Но как? Да и вероятность природно появиться на свет таким, близка к нулю... Сиди в этом кресле женщина вместо меня, она или сбежала бы, или отдалась ему...
Признаться, моя дерзость сошла на нет лишь с этого момента, я стал принимать человека за маской всерьёз. Антураж дома, дымка балагана, шутовства снялись по щелчку пальцев моего ума. Мы смотрели друг другу в глаза, он заметил перемену и заговорил снова.
— Вернёмся к "данности".
— Знать о чём-либо, — начал я свой ответ, — проще, чем объяснить. Примеры, аналогии, сравнения дрянные приёмы популистов от церкви и политики, потому как всегда дают параллельное представление о поясняемом явлении. Как две лежащие рядом прямые, примеры и подобное им не дают ничего, кроме иллюзии понимания предмета у того, кому о нём сообщают... Но, я увёл в сторону.
— Продолжайте. — Маска, глаза за ней слушали.
— Но именно это я сейчас и употреблю.
Например, я могу написать нечто стоящее, возможно, даже то, что останется в памяти людей на долгие годы; но именно потому я этого и не делаю. Ни один издатель прочил мне славу Гёте, что только убеждало вашего визави завязать с ремеслом пера. Я бы мог не пить, и потому пью... Меня не интересует то, что я могу сделать, что не могу, меня интересует новое. Данностью я бы назвал невозможность выйти за рамки исходного, условий, за пределы "делать" и "не делать"... — я запнулся. — Примеры — дрянь, язык, с помощью которого они формируются, — дрянь в квадрате.
— То есть, вы хотели бы ни "не делать", ни "делать"? — подметила маска.
— Ловко, но нет. Проблема глубже. Как только вы говорите "делать" и "не делать", вы идёте по тому же пути, с которого хотели сойти; используется тот же заданный аппарат, набор функций, полученных вами по рождению. Я интуитивно убеждён в невозможности получить новое, идя за ним старыми ногами. Здесь, данность это как раз ваша способность отделить "делать" и "не делать". Проблема появляется из себя самой. У вас есть единственный инструмент для того, чтобы хотя бы подступиться, но, приглядевшись, вы понимаете, что он и есть то, к чему вы подступались... Вы пытаетесь решить проблему проблемой.
— Смерть? — бросила маска.
— И опять оно же. Раз я помыслил посмертие, — безразлично существует оно или нет, — я помыслил и его противоположность — прижизненность. Вообще, чтобы помыслить что-то одно, необходимо что-то другое, от чего оно будет отдельно. Так вот, значит я использовал ту же данность, от которой бежал, применил проблему для её решения. Предвосхищу, выдумывать байки для себя самого, возводить облачные замки через мистицизм, религию, фантазию бессмысленно, ошибка та же, — выдумаю я их снова данностью, потому покоя не найти и в вымысле... Я в ловушке. Застрял здесь,  — я постучал себе по голове.
— Что же вы намерены делать? — Маска не моргала.
— Ничего. Досматривать с балкона.
Мы молчали.
— Маска, ваша редкая внешность за ней... Сними вы её, не обнаружится ничего нового, потому что вы могли её снять, могли не снимать, а вот не сделать ни того, ни другого, вам недоступно — подытожил я.

После той встречи я его больше не видел.
Полные карманы брюк и пиджака тянули уставшее тело к брусчатке проспекта. Они были заполнены подвесками, кольцами, серьгами и кулонами, я слышал, как некоторые звякали за мной, подбирать потерянное не было сил. Пить, гулять я не бросил, однако удовольствие выветривалась с каждым днём, и, в конце концов, не отдав себе в том отчёта, я как-то привёл себя в порядок, устроился в канцелярию при суде, женился, завёл детей... Я стал покорным слугой с дородным телом и состоянием, о чём ничуть не жалею. А писать я это сел по вот какой причине.
Во вчерашней газете, в рубрике военных новостей, я прочёл об одном человеке. Он, якобы, совершил подвиг, по крайней мере, так подавалось.

"Рыцарь отдал жизнь за нашу страну!

В длящихся уже седьмой год кровопролитных сражениях, безымянный герой сменял братьев по оружию множество раз. Его меч и собственное знамя появлялись то по одну, то по другую сторону битвы. В эту среду, с рассветом, как всегда в одиночку, он выступил на артиллерию неприятеля и удача сопутствовала ему. Он полностью пересёк долину под городом Ф. и вплотную подошёл к гаубице противника, а оглушив эфесом меча наводчика, и последнего из расчёта орудия, его, к нашей скорби, накрыло огнём соседнего. Тот, кто предпочёл разменять жизни находящихся рядом сослуживцев на жизнь одного Рыцаря, тот, кто отдал подобный приказ, должен совершенно потерять в наших глазах всякую человечность и не заслуживает никакого сострадания.
Когда-нибудь историки выяснят точное число "переходов" Рыцаря и их причину, а пока, нам важно запечатлеть в памяти самое главное — свой последний вдох Он сделал наступая на нашего врага!.."

Под статьёй разместили фото, на котором, полностью облачённая в средневековый доспех фигура, стояла прямо и гордо. Доспех был чёрный, перья на шлеме — алые, на гербе знамени искусно вышитая эбонитовая маска с прямоугольными прорезями для глаз и рта.
Значит, всё-таки смерть. Столько лет... ты был старше тогда, теперь тебе, вероятно, было около, около шестидесяти?.. Ха-ха-ха! Не
смерть — ты сделал ставку... ты форсировал случай! Что ж, надеюсь данность сделала для тебя исключение и выпустила.
Не могу прекратить смеяться!

Т А Г