Иона

Ты ж всё равно их, Господи, простишь,
чуть пожуришь: "Ну, подурили — впрок вам..."
А я пристыжен, и — прощай престиж
и репутация пророка.

Уволить хочешь? Так не быть тому.
В один конец была б командировка.
Я опускаюсь в самый тёмный трюм
прочь от всевидящего ока.

Там сном мертвецким буду спать и спать.
Твоя же воля для меня неволя.
Ты мог вручить мне Ноя ипостась,
хоть — голубя в ладонях Ноя.

Но я — иной. Ты голубем войны
меня отправить вздумал в Ниневию.
Исповедимы мне пути твои,
помилованья не в новинку.

Но вот сейчас, когда в бегах, корабль
трясёшь, из башмака — трусливу крысу,
"Молись! — кричат. — "Как мы — своим богам",
молиться не имеет смысла.

Кто сдастся? У кого кишка тонка
пожертвовать корабликом невинным?
Но только, кажется, не у кита,
а каждый кит — до Ниневии.

Бросайте за борт! Что же я творю...
Ужели сплю — ещё ли? — беспробудно?
Я опускаюсь в самый тёмный трюм
всепоглощающего брюха.

Что им сказать? Да знаю, что сказать.
Всё вызубрено за тысячелетья.
Какая, Бог мой, смертная тоска —
чреда грехов, чреда прощений.

И вновь обрящут в рубищах простых
свет истины до корня, до пролога.
В который раз ты, Господи, простишь,
забыв до срока о пророках.

Но сам-то веришь? Царь издал указ
любой душе очиститься от скверны.
Потом, чуть глас утих, чуть свет угас,
второй указ низводит первый.

В тени от древа плачу. Почему?
(Тень выросла, сгнила — за сутки — чудо!).
Честить примусь, в бега пущусь...
А подчинюсь
как замыслу замысловатой шутке.