Рогожин

«...когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди,
то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке.
Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо,
каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть
дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его.
Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали,
и не узнавал вошедших и окруживших его людей.»
Ф.М. Достоевский


— А что теперь с нами, Парфён? А нужна ли нам проповедь?
И я спрошу больше, сейчас же, нужна ли нам исповедь?
А что будет дальше? Спасёмся, покатимся к пропасти?..
— Ну, хочешь, мы спросим об этом Настасью Филипповну.
(Катаются в коликах по полу).

А что с нами было-то? Агнец ты наш на заклание,
Замах, как у льва, да удар, как у мышки, воистину.
Нет, я не могу, не могу, слышишь, петь тебе Лазаря,
А Тот, Кто лежит за стеной, не дает — Инквизитора...

— Что будет с тобою, Парфён? Но Раскольников, помнится,
Вот так же, как ты, преступил, да исправился, справился.
Ты это пройдёшь, ты поймёшь, но на собственном опыте...
— Да врёшь ты. По мне так и лучше горячка, беспамятство...
(Рогожин катается по полу).

— Беспамятство. Чем не Евангелие от Рогожина?
А мне  — это вечная каторга, каторга, катарсис.
Что будет со мною, Парфён? Если б что-то хорошее?..
— Поедем к цыганам, забудемся пляской и картами...

— Что будет со мною, Парфён? Удержу ли я в памяти
Хоть что-то, кого-то из вас, вот хотя б эту комнату?
Где только что некто куриную ляжку обгладывал,
А мне отчего-то казалось, что — крылышко голубя.
(Кириллов катается по полу).

Накроют ли Альпы — как пена лицо эпилептика?
Хотелось бы помнить... Зубами цепляясь за палочку.
Да знать бы, на что этот опыт в дали бледно-пепельной?..
— Ну, хочешь, мы Фёдора спросим об этом Михайловича...
(В подполье катятся поленьями).