Расцвела под окошком...

Расцвела под окошком белоснежная вишня...
Как проникновенно мама пела эту песню! Я усаживалась где-нибудь поблизости и смотрела на её лицо.
 Я уже знала, над какими песнями она плачет.
Когда у мамы выкатывалась слезинка, я очень пугалась,  мир вокруг рушился и в любой момент мог меня придавить. Это был детский страх остаться без любви и защиты.
Этот страх рано поселился в моей душе: мама часто рассказывала, как на колхозных санях её затемно привезли в город под двери детдома, велели дожидаться, когда кто-нибудь выйдет и... уехали. Маме было 12 лет, шёл 1942 год. С Ленинградского фронта пришла похоронка на отца, матери своей  мама не помнила, та умерла в родах, отец говорил, что они с ней очень похожи. 
   Шуронька осталась круглой сиротой. Зимой она совсем ослабела от горя и голода, почти потеряла зрение (заболела куриной слепотой), но ни лечить, ни выхаживать её в деревне было некому.  Вот и подкинули Шуроньку под двери казённого учреждения.  3 часа простояла она на морозе под дверью, а когда вышла сотрудница, то объявила ей, мол, взять её не могут, скажи, мол, тому, кто тебя привёз, пусть вылечат сначала и получат справку, что ты здорова и не заразна, а без такой справки, мол, не положено...
   Пока девочка коченела под дверью, сознание её уплывало, а падающий снег казался ей лепестками вишни. Из белого дыма вдруг появлялся отец, он улыбался и звал её к себе. Шуронька силилась рассмотреть его, бежала за размытым силуэтом,
мелькавшим между стволами цветущей вишни, но отца осыпало лепестками и только улыбка и зовущий жест руки проступали узнаваемо и успокаивающе.
   Выжила она чудом, колхозные сани вернулись за ней, но этого она уже не помнила.
...Когда мама доходила до строчки: "Только я в этот вечер оставалась одна", - я представляла, как маленькая девочка ждала, когда отопрут двери,  добрая няня отведёт её к умному доктору, он, конечно, её вылечит и Шуронька снова станет видеть...
... Мамино лицо было под прицелом моих глаз. Лишь только голос мамы начинал дрожать на слове "одна",  я  реально чувствовала, как душа мамы отдаляется от меня, растворяясь в вишнёвом дыму, устремляясь на призыв иного мира... Губы мои тут же некрасиво распускались, глаза зажмуривались, и я начинала отчаянно рыдать, напоминая что Шуронька уже не одна, и что она не имеет права далеко улетать от меня...
 Я выдёргивала её, как умела,  из того страшного дня, когда все, кроме мёртвого отца, отказались от слепой девочки-сироты.
 Мама отворачивалась, вытирала слёзы и говорила с досадой:
— Ну тогда сама пой!
 ...Как щедро цветёт вишня этой весной! Даже в городе, придушенном бездарным и бездумным строительством, во двориках, в тени балконов и лоджий многоэтажек невестятся эти кустики, и гипнотизируют душу своей неброской северной милотой...
 —Ничего, дочка, это всё ничего, — слышу я голос мамы. Мы эту песню как-нибудь с тобой вместе допоём.
И добавляла сдавленно:
—Только бы не было войны...