Стихи о художниках

***

«Ты краски дал, что стали мне судьбою!» -
воскликнул в небо некогда Шагал.
Там с розовым мешалось голубое...
И он шагнул в открывшийся прогал.

И две души, что вырвались из мрака,
взметнулись ввысь, соединясь в одно.
Все тайны, что открылись взору мага,
он перенёс тогда на полотно.

И охрою окрашивались тучи,
на лужах серебрился блеск зеркал...
Как сказочно звучит, как сладко мучит
волшебное созвучие: «Шагал»!

Не красками рисунок тот, не тушью...
Он был его посланием богам.
О как бы так суметь пришпорить душу,
чтобы влекло её вослед слогам
по шпалам, бездорожью, безвоздушью -
как он тогда в бессмертие шагал!

***

Художник чудный — Ли ЧонСок,
твои картины,
где лица, город и лесок,
но нет рутины,
сверлят мне сердце и висок
неукротимо.

Я назвала б их «У окна».
Или «Под снегом».
Когда один или одна
в пространстве неком.
Какая тонкость в них видна!
Какая нега!

Я знаю, ты явлён
нам из Кореи.
В реальность ты влюблён
и в эмпиреи.
Твой ник — Эндимион.
И это греет.

Да, ты — Эндимион,
сын бога Зевса,
ты выше тех имён,
чьё имя — легион,
совка и плебса.

Как замысел высок…
О всемогущий,
художник Ли ЧонСок,
черкни мне адресок
тех райских кущей.

***

Не для тебя станок, метла,
тот труд, что «красит человека».
Ты хрупок, словно из стекла.
Тебя б не написал Дейнека.

А лишь Моне, Дега, Ватто…
Но слишком тон и контур светел.
Тебя б не написал никто,
неуловимого, как ветер.

* * *

Вчера на Шилова ходили мы.
Мы вышли чище и добрей.
Стихийный зрителей консилиум
Бурлил и спорил у дверей.

Цедили снобы: "Фотография!
Излишне яркие цвета."
Картины явно не потрафили
Тем, чья душа была пуста.

Слова не слушая огульные,
Мы шли неведомо куда.
Я ту старушку над багульником
Не позабуду никогда.

Монашка в чёрном Богу молится,
Но молодость в глазах сильней…
А эта шкодница, что "модница",
С наивной шляпкою своей!

Я не пойму, как это сделано?
Румянец щёк, бровей сурьма...
Да, техника. Но в этом дело ли?
Здесь жизнь сама, любовь сама!

Старик с такой тоскою братскою
Ласкавший сеттера у ног...
А эти матери солдатские
С бессильным выдохом: "сынок!"

Легли морщины поперечные,
А взгляд так ясен и глубок.
Какие лица человечные!
А снобы говорят: "лубок."

* * *

Перед зеркалом красуясь,
От тебя я слышу: «Рубенс!»
 
Огорчилась: неужель?
А мне мнилось – Рафаэль!
 
Вот истаю, словно воск, –
Будет Брейгель или Босх!

***

Свет небесный, хлынувший из скважин…
Бог эстет и импрессионист.
Это видно даже по пейзажам,
по тому, чем мажет чистый лист.

Посмотри, как радужно пространство,
как прекрасна матовая даль.
Если в жизни вертикаль утратил –
можно обрести горизонталь.

Веткою с на ней поющей птицей
Бог в окно мне утром постучал.
Это было громче всех петиций,
раньше слов и прежде всех начал.

Как бы жизнью не был ты осажен –
божьим утром снова на коне.
Вот и я уже в Его пейзаже –
женщиной в распахнутом окне.

И теперь я никуда не денусь –
от Творца не отверну лица.
Без меня творенье б оскудело.
Пусть его допишет до конца.

***
 
Где-то эту видела картину – 
замершую в сумерках квартиру
и на стульях красное сукно.
Лампа на столе в ночи горела,
женщина стояла и смотрела 
в тёмное пустынное окно.
 
Кажется, у Ридера Марселя...
Шторы там тяжёлые висели...
Женщина стояла у окна.
На столе расставленные блюда…
Видно, как она тоскует люто.
Видно, будет ужинать одна...
 
У меня другая обстановка.
Не с такой причёскою головка.
Но тоска такая же, как там,
как в далёком позапрошлом веке,
об ушедшем в полночь человеке,
и тоску я эту не отдам.
 
Дезориентирована в мире,
я брожу одна в пустой квартире,
маятник на стенке гулко бьёт...
Под спиной горошина бессонниц,
в сотый раз слова твои мусоля,
как принцессе, спать мне не даёт.
 
А с портрета вижу твои губы...
Ну чего переживаешь, глупый,
ты со мной, и значит, я живу.
Я тебя воссоздаю по крохам,
по картинам, песням и эпохам,
ты моё живое дежавю.
 
Собираю снова по осколкам,
по кассетам, снимкам, книжным полкам,
нашей жизни розовый узор.
Женщина у Ридера Марселя,
как и я, забыла про веселье,
в тьму окна впечатывая взор.

***

Уильям Тёрнер на смертном одре
сказал, что Бог — это солнце.
Картин его марево и амбре
затмит любые красотцы.

Как Бальмонт с солнцем он был на ты,
всё видя сквозь эту призму.
Лучами подсвеченные холсты –
предтеча импрессионизма.

Запечатленный в полотнах миг –
мир грёз, пронизанный солнцем...
И каждый, кто видит однажды их –
тот плачет или смеётся.

Всю  жизнь он Темзу свою писал,
на лодке плыл самодельной,
всё новые краски, цвета искал,
чтоб выразить запредельно.

Во время шторма над морем парил,
прося привязать себя к мачте,
чтоб чувствовать ураган изнутри,
художник с характером мачо!

И мир под кистью его пылал,
увидит кто – и спасётся...
Последней фразой его была:
«Я знаю, Бог – это солнце!»

Рембрандт хотел так писать – не мог,
убийственно много света!
Уильям Тёрнер, ты сам был Бог,
но только не знал про это.


Попрыгунья

"Вот это облако кричит", –
заметил ей художник Рябов.
В искусстве разбираясь слабо,
она глядит влюблённой бабой,
и осень на губах горчит.

"Да, это облако кричит", –
она кивает головою.
Оно кричит, о чём молчит
луна в чахоточной ночи,
о чём ветра степные воют.

Оно кричит, пока он спит,
о чём капель по крышам плачет,
о чём душа её вопит
от первой боли и обид...
Она грешна не так – иначе.


***

Жил-был художник один...

 Художник из давно прошедшей жизни,
 растаявший, как облако, как сон...
 Сезам, откройся, снова покажись мне,
 то, что звучало сердцу в унисон. 

 Был вечер о Цветаевой в салоне.
 Он подошёл ко мне уже в конце
 с какой-то фразой, сказанной в поклоне,
 с улыбкою на сумрачном лице. 

 Мне показалось странным, диковатым -
 горящий взгляд под гривой смоляной
 и голос тихий, словно виноватый
 в том, что никак не может быть виной. 

 Он рисовал мне к лекциям афиши:
 на каждой был поэта чудный лик.
 Развешивал их тайно в каждой нише
 и наблюдал за тем, кто к ним приник. 

 Шёл снег, мороз, а он в одних кроссовках,
 но любовался делом своих рук...
 В его стараньях не было рисовки.
 Он был одно большое слово ДРУГ. 

 Кассеты бардов вёз мне с фестивалей
 и добывал мне книжки из Москвы.
 Нет, мы черты с ним не переступали.
 Мы даже были, кажется, на Вы. 

 И лишь однажды, выпросив листочки
 с его стихами, села в тишине
 и прочитала там такие строчки...
 И поняла, что это обо мне. 

 Ни разу не обмолвился про чувства,
 был просто рядом — даже не зови.
 Я думала, что из любви к искусству.
 А оказалось, просто из любви.


О картине Билла Стоунхэма «Руки противятся ему»

***
Билл Стоунхэм. Художник тот ещё.
Картина, снившаяся мне...
Ладошки детские, беспомощно
к стеклу прижатые во тьме.

То ль девочка, то ль кукла мёртвая,
и мальчик с ликом восковым. 
Художник нас к себе повёртывал,
к души событьям роковым.

Маг? гений? Мистик? Иль припадочный?
В ней словно тайный был запал...
И умирали все загадочно,
кто ту картину покупал.

Кто первый приобрёл задёшево –
скончался вдруг во цвете лет.
Она была в сарай заброшена,
и был её затерян след...

Но многим после судьбы корчила, –
погиб её купивший сноб,
и критик, изучавший творчество,
пустил внезапно пулю в лоб.

Писали, требуя сожжения
губительного полотна.
Но создавал он продолжения,
всю чашу осушив до дна.

Деревьев корни, в стены вросшие,
и лица детские в полу…
Сам сиротою был он брошенной,
забытой куклою в углу.

Нашлась сестра в глубокой старости,
как будто сбылся чудный сон,
но умерла, не в силах дар снести,
когда картину кончил он.

Кто был он – дьявол, небожитель ли?
Малевич, ожививший тьму?
Ладошки — жизни непрожитые – 
вовсю противятся ему.


Ян Вермеер

Женщина у зеркала сидела
или наливала молоко.
Ну какое мне, казалось, дело,
от меня так это далеко.

Женщина стоит вполоборота,
отражаясь в зеркале, в окне...
Как глоток целебный кислорода,
что-то, обращённое ко мне.

Женщина с серёжкой и с кувшином,
занятая чтением письма…
Оглянись сюда, поворожи нам,
как нам жить, чтоб не сойти с ума.

Мы уже давно не пишем писем.
Почему же кажется, что в нём –
нечто, от чего мы все зависим,
согреваясь внутренним огнём.

Мимолётность будничных мгновений,
шёпот века, комнатный мирок...
Ян Вермеер, этот тихий гений,
умиротворённости урок.

Ни сюжетных бурь, ни громких жестов,
облик благородной старины,
чепчик, что так трогательно женствен,
и подсветки с левой стороны.

Женщина письмо читает тихо,
светел взгляд душою и умом.
И сама Вермеера картина
вдруг таким становится письмом.

Чтобы души нам тихонько грели
среди грубых рыл и образин
женщины с жемчужным ожерельем,
зеркало, шитьё и клавесин.

Чтоб могли себе мы выбрать сами
то, с чем жить без горя и стыда.
...И застыла женщина с весами
на пороге Божьего суда.


О картине Пьера Боннара "За забором"

Подбираю слова и улыбки,
словно крохи, что с барских посуд.
Но подпорки так зыбки и хлипки,
что меня они вряд ли спасут.

Полотно. Пьер Боннар. «За забором».
Я кажусь себе женщиной той,
что глядит за ограду с укором
и от глаз её веет бедой.

Почему мне случайно попалась
репродукция эта в шкафу?
И на этот крючок я попалась,
как в чужую среду и строфу.

И застыла с потупленным взором,
одолеть ту преграду слаба.
Всё осталось за этим забором –
и любовь, и весна, и судьба.

***

Ты говорил, я сошла с картины
Эдуарда Мане.
И так звучало неотвратимо
это «иди ко мне».

Я приходила и это было
лучше, чем всё, что до.
Я тебя так высоко любила,
прямо до верхней до.

Столько было огня и пыла
той затяжной весной...
Боже, как всё давно это было,
словно и не со мной.

Помнят губы, зубы и дёсны
вкус поцелуев тех.
Словно вёрсты мелькали вёсны…
Та была лучше всех.

***

Мы встретимся на мольберте
в одной из картин Творца
в шесть вечера после смерти,
придя в этот мир с торца.

Когда нас уже не будет–
в созвездиях грозовых
картина эта разбудит
всех спящих и неживых.

Там наши пути-дороги
сплетутся в один конец.
К любви небеса нестроги
без штампов и без колец.

Мы жили не по лекалу,
сверх времени и эпох,
не мудрствуя лукаво,
как на душу ляжет Бог.

И всё на картину ляжет
мазками его кистей–
не просто пейзаж, муляжик,
а жизнь сама до костей.

И все мы тут между делом
не просто себе живём –
ложимся душой и телом
на то полотно живьём.

Проступит ли там мученье,
Малевич ли, Мунка «Крик»
или «Весна» Боттичелли,
Роден, Ренуар и Григ…

***

Нету ни слёз и ни ран у строчки, –
это словно герань в горшочке.
Как худосочные бальзамины –
ненастоящее — мимо, мнимо.
Это гербарий, литература,
запись нотная, партитура,
незвучащее, неживое,
пусть весёлое, призовое,
но так вяло, так тухло, дохло,
всё зачахло давно, засохло...
И любимый ваш позитивчик
на навязший в зубах мотивчик,
строки, крытые лаком, глянцем,
со здоровым в лице румянцем –
это маска для маскарада,
отторгает таких Эрато.

Мрак Квадрата и крики Мунка,
боль за брата, живая мука,
взгляды в бездну, ходьба по краю
и тоска, что не умираю...
Да, невесело, страшно, стрёмно,
это то что во сне орём мы,
и от пепла того горенья
жизни скорчиваются шагренью.
Ветра колючего рваные ритмы,
словно касанье щеки небритой,
когда брезжится по былому,
словно режется по живому.
Вот тогда только это Слово,
что кленово и вечно ново,
когда корни, судьба, натура…
Остальное – литература.

***

Сделав вид, что такая как все,
и лицо себе сделав попроще,
буду жить, словно я не во сне
и не ведаю собственной мощи.

Вы, со мною в пути говоря,
от нормальной и не отличите,
только думать так будете зря,
не от мира сего я, учтите.

Мы не мазаны миром одним,
я не этого ягода поля.
Босх как будто бы Иероним
моей жизнью натешился  вволю.

Но невинный я сделаю вид,
что под сенью живу Ариэля,
что схожу не с ума, не с орбит,
а с полотен схожу Рафаэля.


Квадрат Малевича

Сотри случайные черты
хотя бы с чёрного квадрата.
И что под ним увидишь ты?
Сама тому не будешь рада.

Быть может, там ещё черней –
что он замазал чёрным цветом,
ещё страннее и страшней,
и лучше нам не знать об этом.

Быть может, это он вчерне
хотел явить набросок мира,
но испугался чертовне,
проникшей в потайные дыры.

О, пусть то видел он один!
Замазал лист… Так безопасней.
Он наши души пощадил
повязкой глаз, как перед казнью.