неприкосновенное

дикое желание обуяло душу,
когда микрокосм пасся на обочине.
холодно и снегам, и рыбам, и дождю,
когда он входит в наше царствие,
когда он улыбается нашим губам.
тогда кони взойдут и поклонятся всему неприкосновенному,
и тело будет преследовать тело,
и гонка паствы перейдет рубикон, и
и громкая грань отрежет свое значение.
место для плоти пребудет с телом вовеки веков,
и грань тела - раненая бесконечность,
недоступная для зрения.
вместе с телами припасется и пурга,
и священнодейство восстанет из молитвы.
бурная молодость заговорит в жаре,
и теплые гимны пропоет столетие,
наполненное до краев дождем.
святость поет свою единственную песню,
и тело ее в руках крепких,
недостойных тления.
кара ждет очи,
кара ждет глаза.
глаза ступают медленно по молитве.

кара списывает у молодости,
ведь она знает, в чем горнее значение слов.
она знает, где рождаются вешние ключи,
где истоки рождения высокого, как стезя.
связь с временем в молитве, и торная тропа
отскакивает от слова каждый раз,
когда оно ее касается, как избы.
рот раскрыт, слова в него сыплются ,
и нет места ни для счастья, ни для забвения.
раствор снега залит в мармелад,
тварь земная радуется мгновению,
толика счастья торжествует в моей груди,
когда ты живешь во мне, как в себе.
таяние снегов приходит как экстаз,
и рать небесная ликует в перстах.
свет пропадает как небеса над головой,
и тропы света исхожены донельзя,
и никуда не деться от страдания тетивы мимолетной.
мгновение новизны приходит как столетие,
и черное дело проговаривает тишь,
и соты полнятся медом надежды,
и тварь сыплет небесами в свои руки.
руки тают на глазах,
все исчезает и растворяется,
все блекнет под частью слова.
тогда приходит конская грива и хлещется на ветру,
она хлещет собою ветер и реет, как имя,
в небесах.
робкая длань протянется к молитве,
и твердый перст указует в плоть,
как в единственное утешение.
тога мрака взметена,
кони открыты,
тон стонет,
рой пашет,
канва прикалывает пепел.