и рекли, и глаголали, и вещали

смерды паслись в тишине,
и кто, как не они, собирали пряди свои в лоскуты,
и черные линии завязывали в узел,
и материю совращали диким гнетом?
стол наполнялся стеной,
и пришли волхвы,
и рекли, и глаголали,
и вещали, и речь их была длинной.
в глаголе была правда, и она касалась
повес
своей откровенной ложью.
телеса горели, как будто предназначенные
для истинного соединения, но взамен получали
страсть и наслаждение,
и ничто так не препятствовало соединению, как правда.
горло хрипело в тишине, мы его слушали и хлопали дверьми,
в надежде забыть эту правду, что терзала нас своими очами.
мы вписывали свой орнамент в глагол,
терзание свое дополняли истиной,
шов свой застегивали кромешным словом,
говорили откровенными парапетами и колоннами,
и шепот наш доходи до края наших ушей,
что терзались где-то далеко,
не доступные краже.
глагол воспитывал мрак,
и все исчезнувшее должно было стать преддверием
глагола, все должно было исчезнуть вопреки страданию,
что тяготело над извилинами.

свойства вещей отсыревали и уже не могли говорить всю
правду ни о бытии, ни о небытии, и корни их обветшало плакали
в востоке, чтобы исчезнуть без должных страданий.
терпение тянуло лямку,
кони роптали пред закрытыми дверьми,
деготь лился с плеч,
плато росло внутри души,
кроны спели свою единственную песню,
и корень наполнился слезой,
и все было выпито, выпито до дна.
на дне была пропасть, но мы видели лишь плоть,
что казалась пределом желанного.
тело опустилось на самое дно и из него глаголало
нам свою истину.
широкие штанины наполнялись слезой,
кара маячила в глубине микрокосма,
что ждал своей плоти как единственного сокровища.   
пласт плоти отлегал от страдания и ложился, чтобы
плакать в ночи. плоть зажигалась как огонь и в ней все обнаруживалось
один единственный раз.
кромешное чтиво лежало на дне души и завлекало ее
в пляс, в свой пляс, недоступный зрению.
гордые кони танцевали во мгле и слышали,
как грохочет исчезновение на дне материи.
смотр плоти был прекращен, и новые грани
открылись досужему уму,
когда он прибыл, чтобы услышать и понять действо лицемерия.
святость шла в поход за молчанием,
и черные высоты были внутри нее,
как мрамор, и они говорили своим древесным языком.
черная плоть осела и погибла под страданием,
которое не хотело ни величия, ни хулы.
края плоти зацепились за то, что говорится,
и говорение поникло в священном танце,
и погибло, не способное к восстановлению всей полноты мрака.