мельничный жернов

коровы упрятали топор,
твари в лесу исчезали медленно,
как бы впустую. краденая линза сочиняла свой спор,
корочка снега улепетывала от наказания.
смелыми ладонями свершалась страсть,
и темная пурга лезла в глаза, чтобы
быть услышанной. столько слез было выпито
конскими копытами! тормошили и вина,
и рупор, и слезу, и караты гремели в наличии,
когда север проговорил сое изгнание.
тогда мы припали к вину, тогда мы упали на
небо, упали на вино, когда пришел мертвый князь
и отстегал свою юродивую казнь.
спетая песня была ожидаема,
ведь твердый тополь подвергался многозначительной
закалке внутри пурги, внутри созерцания.
трап сошел с колеи,
март скинул свои облачения,
шаль спрыгнула с обличия,
личность скатилась с мертвой дороги.
тогда были услышаны главные слова,
которые всколыхнули дерево поперек горла.
голые свиньи свистели в сумраке,
и князь одевал свои доспехи,
чтобы мирская утеха потерпела исчезновение.
князь скидывал мрак с очей,
и черные свиньи гремели над водой.

с теплых рук принимали мы очи,
и вещи все изогнулись под тяжестью кары,
когда пиршество груди объявило о своем начале.
темно стало в душе, и мы не знали, куда идти.
сирое тело брело вдоль дороги и прославляло всякое будущее
этой иссохшей карги. валилась с плеч шуба,
ведь она была тяжела,  как мельничный жернов.
с теплых очей лилась слеза,
и гири падали на камень,
и ров купил себе страдание,
и табурет возвышался над внутренним.
войлок свисал, как гнет, и сумрак одевался в плач.
конфеты падали с очей,
и теплые свиньи рыдали взаперти.
свет гнался за костром,
губы гнались за закупоренным желанием,
что свисало с дуги,
как провод изгнания.
тогда мы пропахли и свиньями,
и утюгами, и касторкой наливной,
и пресным мармеладом.
корни высыпались на землю и не давали
ступать ноге.
корни просыпались и лились в небо,
словно вычерченные из мрака.
из мрака были эти проторенные тропинки,
и звук их был разрознен,
как шальное безветрие.