телеса замыкались

темные глубины реяли в молчании,
о котором мы все знали.
свет озарял сущее, которое господствовало
в своей пустоте. тело проходило через небытие,
как через свой родной дом, и ничего, кроме небытия,
никогда не знало. свое тело искал дом,
свое страдание искал человек.
твои локоны ласкал я,
и близился самый яростный полдень,
который был внутри и снега, и молвы.
пила резала дни,  и картавая молодость
сцеплялась с мошной мощных дланей.
карие очи смотрели в полдень,
в черную ношу смотрел господин.
кара мошны пришла как гимн,
и пени страдания было молчаливым одиночеством,
в котором все витало и которое все опорочивало.
темнота пришла к человеку,
который ничего кроме нее не трогал и не целовал.
стужа тела накрыла душу,
и она обрела свой молчаливый язык.
камень приобрел и очи,
и глаза, когда смотрящий на свет открыл молчание как
единственный язык.

кора дерев плыла по рекам,
свист материи оголялся и плакал,
скромное небо пело свою одинокую песню в ночи,
рев могил прорывал все нынешнее,
и топот могил доходил до края светил.
кони протоптали нору к назиданию и там
слушали, что оно вещает в пустоте.
теплота падала в очи,
и все мы слышали, что говорит молчание.
кони пыли по реке,
и там набирали свои обороты.
корни света пленили молчание своим светом,
и мы услышали и мрак, и темень во глубине ночи.
корни плыли по реке и медленно растворялись и гнили,
ведь они не знали, в чем привкус горних вершин.
ведь око было телом в своей слезе,
и темнота не знала, где око и где его молчание.
на краю плоти блистали сумрак и его исчезновение,
и гордые кони вещали своим отверстым ладоням.
пение птиц спивалось для правосудия,
стоны оглашали присутствие,
ветер гонял листву по реке,
раки зимовали в проруби,
телеса замыкались на себе самих,
хроническая рань приближалась к конским лепесткам.