черное пиршество

песня горела на востоке,
как начало всех начал,
и двери открылись для господних ног.
трение небес прибыло для величия,
и губы приникли к правосудию.
губы были пеплом,
губы были мраком, в котором горели очи.
свет проник в материю и преобразовал ее
до неузнаваемости, когда пришли светочи мрака
и проникли в утробу. тело спело на дереве,
и теплая кровь сочилась из ветвей,
и дол орошался данной водой.
свет был и кладбищем для мраком,
в котором все обретало свой отдых.
свет был безумием для понимающих,
он никак не мог вместиться ни в ум,
ни в тело как господствующая мысль.
тело проникало в мельчайшие сугробы,
оно карабкалось по холмам и низинам,
оно отрезало мгновение и вкушало его,
чтобы быть полным своей святости.
смотря на тело, все думали, что оно мрак
для говорения, и темные очи могли понимать лишь душу.
свет пронзил стужу, и на мгновение все как
бы проницалось темными лучами,
и лучи это все видели и все отрицали.
отрицание доходило таких масштабов,
что горний восток будто озарялся своим безумием,
которое и продавало себя за грош,
и покупало собственное исчезновение.

лучи мрака спели в седине,
и никто так не рос, как глубина,
которая сама слышала свою поступь.
постепенно проходили эти темные дни,
что заворачивали все в пропасть, 
постепенно кара прошмыгнула сквозь страдание
и обрела покой в ветхой одежде.
веление тела было гореть и прославляться в
этом гонении, и темные одежды тела были
навсегда преданы скитаниям.
сквозь темную почву проходили теплые зубы,
и нос горел, когда трубы возвестили о приходе
черного пиршества. спесивые столбы рухнули на
черную ношу канатоходца,
и стена мрака колыхнула проданную ересь.
тогда носильщики пробили собственный карцер,
и единобожники впихнули свет в морду.
стена полетела по волне,
и годы рухнули в лопасть,
когда вина пролились на плоть.
смесь страдания и вина проплыла по вину,
и кара смахнула всю плоть с вина.
страдание все делало на своих очах,
оно проделывало дыры в изгнании.
темя мрака божилось медленно пред алтарем.
и вина наполнились серебром мягкотелым.