пурпурная накидка

гордо открывается одиночество для
имеющего силы. тело просит
пощады для того, кто мертв во плоти,
и горние виды полнятся и золотом,
и винами драгоценными для князя.
глубокий север ждет своего часа,
когда придет и полночь, и рассвет
на край своего неистовства.
зачинается восток, не знающий мрака,
и губы его полны ином всамделишным.
ток света проникает в судороги,
и тучи его верны. карцер светится над мраком,
и темное страдание одевается в плоть.
каменное око сливается в царствие безбожное,
и черное око полнится водой, когда сливаются и страдания,
и оковы. темными затворами все перекрыто,
и темный свет мерещится вдали,
когда все приобретено молотами мрака.
свет приобретает что-то в севере,
и что-то пропадает на краю севера,
и что-то в севере исчезает.
так мы пихту великолепную полним слезой,
и темные очи смотрят на меня,
и в них - серп и ткань его прикрывшая.
тень пролегла между сущим,
между светом и светом,
и тонкая нить прошла через рот.

полная каторга пресытилась теменью,
и череда минут прокисла в тополе.
твердые пальцы были и опорой,
и проклятием, и сени наполнялись серебром.
кони проходили но немой колее,
и терпкие вина пышно горели в весточке нимба.
вера входила  в вина, память ложилась на стол.
карты играли в исчезновение,
и теплое небо просило камня,
когда он являлся в пурпурной накидке.
светила мурлыкали и падали, как сокол,
с вышины, и светлое небо мечтало в своем безумии,
чтобы слышать, чтобы обнимать.
смерды искали мрак своими очами.
смерды лапали и тела, и следы от тел.
смерды знали, где благодать.
только микрокосм сел зло в стужу
форм, и черные тела сшивались друг  с другом,
чтобы плыть в одной мечте.
кони мурлыкали в отчаянии,
и темная стужа обнимала небо.
спелым было и око, что смотрело на плоть,
и душа, которая питалась этим созерцанием.
смерды пыхтели и утюжили благодать,
чтобы она стала, как бог, юродивый и
экстатический.