белесые формы

пропадает кожа под гнетом добродетели,
и свет проникает в искусство,
когда толика света становится законодателем мрака.
тогда отворяются темные равнины,
и песня впитывает партитуры мрачные, как твердь небес.
стужа огревает полночь,
и скользкие руки трепещут в ночи,
чтобы сыпать звезды себе на голову.
мирские кони стелились вдоль мрака,
и краденые голуби забывались в лесу,
что праведность огорошила восток.
возникала и молодость,
и королевство касалось потчующих ладоней.
свет мирской не вечером приходил и целовал
ладони, и чудный тополь обходил всю ненависть,
чтобы вещать в воспаленной тишине,
когда уже не нужно ни вопить, ни причитать.
цвелая похоть отрекалась от себя,
и синие губы заштопывали мрак,
чтобы потом вспомнить свое безумие,
украденное у роскошных объятий.
цвета мрака переполняли думы,
они полнили душу дивной высотой,
и мы горели, как фиалки, и светились
отрешенными душами.

каменная паства пришла к господу,
и он услышал ее топот и свист.
каменная паства прокралась к присутствию
внешнему и там воцарилась,
когда не нужно было ни о чем говорить.
свет корабля переполнил и волосы,
и ногти, и внутренности человека.
внутреннее чаяние прожило все до последнего мига,
и наружу вышел конь, который прятал мертвую минуту
в своей стезе. тогда только тело и услышало
о сиюминутном востоке,
что вшивался в господство.
тогда только тело произнесло остаток своего
невоплощенного желания,
и на миг все как бы стало действующим и
рабочим, как руки человека.
стезя посыпалась под ногами,
когда пришел этот проколотый шов,
когда нареченное прошло через призму мнения
и видения. тогда проселок заблестел синими гранями,
и тело наполнилось светлой высотой,
и щелочь вытеснила и чувства, и ощущения
белесых форм. фарс воцарился в колесе,
когда потекла рука к лицу,
когда душа потекла к любви.