тихо, как экстаз

темное небо падает в ураган.
здесь, средь лучезарного востока,
все сплетено в одну нить.
из этой нити растут и кони,
и град, и вдохновение,
которое пускает свои корни в вечер.
вечер долог - и зубы его легки.
на окраине памяти он пускает свои зубы в бег,
чтобы они слышали свои слезы.
слышали - и видели,
как в средоточии безумия,
когда уже не нужно переходить рубикон.

в темных ветвях лик твой блаженный.
ты касаешься меня - навеки святая.
из груди твоей - пение соловья,
что так, так безудержно безбожен.
он не знает ни радости, ни упоения.
вся жизнь  его - голос.
в такт со свершением идут и корни снега,
что не знает ни гурий молчания,
ни их дивные лепестки в свойстве вечера.

дикий вечер, отрицавший и богов,
и полубогов на грани значения,
дикий вечер снял свои лапти и свершил
все то, что кажется вершиной погоста.
в глубину дня клокочущего погружается
солнце, и князь солнца уже трепещет,
ведь он понят сизыми огнями.
в труде величие стужи,
ведь кто так не пляшет,
как стужа на ладони?
кто так не поет, как не признание в любви?

песня отделяется от севера и нижет
свои ладони.
в грозовую полночь все смещено,
все как бы надтреснуто и даже спрятано,
и говорить уже не надо.
нужно молчать и вслушиваться
в светопреставление веков,
когда ров гудит в языке тела.
место памяти занято забвением - уже не нужно
ничего помнить, и крах надежд - на дне
океана. сверх возможного и шнур,
и карцер, и потолок, отражающий все противоположное.

карманы ночи распростерты,
и грозовые боги приветствуют священнодействие.
такие длани верны тварям,
такие руки пляшут над нивами,
такие темы уже расставлены по углам.
мощно растет ток в ушах,
мощно падает тело в кровать,
чтобы там расслышать
зыбящееся волнение зияния.
такими погодами и ров унывает,
такими почвами и каток, как памятник
вечеру незапамятному.

тихо, как экстаз,
растет невесомое.