неприметная юность

Возвращаться, не надо, наверно, туда,
где осталась ничем не приметная юность,
до неё далеко - времена, города,
и поэтому, видимо, больше не сунусь
в те места и года, в тот знакомый район,
по которому шастал в окраинной стае
разгоняя крикливых окрестных ворон,
постепенно в себя самого вырастая.
Ну, вернёшься, а там ни кола ни двора,
не узнает никто, да тебе и не надо.
Те, кто раньше с тобой коротал вечера,
не познали по смерти ни рая, ни ада.
Из оставшихся - каждый поёт о своём,
предложения выпить, конечно же, в силе -
за ушедших по рюмке, за то, что живём,
а на что и зачем - так тебя не спросили.
Из общаг - ни одной, всё давно снесено
и застроено заново, но по-другому.
Можно скинуться, хватит на хлеб и вино,
и останемся в марте, впадающем в кому,
замедляющем темп, изменяющем ритм
предпасхального времени - жизнь сокращая.
Может, встретимся, может быть, поговорим?
Ты, родная когда-то, сегодня чужая,
городская окраина, плачешь по мне?
Я тогда приживался в тебе постепенно,
привыкал, словно лодка к высокой волне,
узнавая, что сверху бывает лишь пена.
Что не грех изваляться в лиманской грязи -
отмывается запросто, плавали - знаем.
А вот кровь не отмыть, здесь Христа не проси,
здесь другие грехи, и другая цена им.
Так что, зная заранее, что тут и как,
вспоминая дома и дымы кочегарки,
не бросай в никуда неразменный пятак,
просто жди, что погаснут свечные огарки,
а вороны поднимутся в небо, крича
над когда-то такими родными дворами.
Завтра Пасха. Церквушка, кусок кулича,
и распятый Христос в раззолоченной раме.