Изморозь на крышах

Жизнь прошла почти мгновенно,
знал бы раньше, что такая,
пил бы, как стакан портвейна,
пьяной мыслью истекая -
как же здорово напиться!
Жаль не пью, хорош портюша!
знамо, курица - не птица,
тел полно - спасайте души.
Был един, потом распался,
спичкой жизнь переломилась,
крови нет - не будет Спаса,
как тут жить, скажи на милость.
Так и бродим в темноте мы,
тихо глушим кровь Христову,
все мы данники системы,
и меняться не готовы.
Жизнь копейка, много вешек
затерялось и пропало,
веры нет, но есть портвешек,
он горит в бокале ало.
Пьём, потом тоскуем сильно -
жизни мало, не увлечь ей
нас пропащих - кровью сына,
много проще - человечьей.

***

Никак определиться не могу -
весна ли это? Изморозь на крышах.
Но мысль шальная теплится в мозгу -
весна! Полно примет, заговоривших
о ней, весне. Я думаю - она.
Но изморози выдано сполна.
Уже иначе дышится, другой
сегодня воздух. Малость позже, к полдню,
пространство изгибается дугой.
Мне кажется - забытое восполню
запомненным - и радуюсь весне.
Но изморось пока мешает мне.
И где-то там война. Не здесь, а там.
Здесь отзвуки звучат, конечно, глухо.
Присматриваюсь к мартовским котам -
один стервец, в бою отдавший ухо,
идёт к любимой, прочих сторонясь.
Когда б так просто было и у нас -
блондинов и шатенов, даже рыжих.
На деле, это вовсе нелегко.
Уже с утра, в ЛондОнах и Парижах
за столиками пьют вдову Клико,
подкармливая кошек и собачек,
хохочут, оттопыривая пальчик.
А где-то льётся кровь. Писать? О чём?
Весна, и всё такое? В самом деле?
Весна щекочет солнечным лучом,
но мы ей все смертельно надоели
своей пустопорожней болтовнёй.
Безухий кот смеётся надо мной,
идя по крыше. Изморозь? Пустяк.
Весна. Любви все возрасты покорны.
Ханыги пропивают четвертак,
вовсю хрустят любители попкорна,
и где-то там идут бои в сети.
Оно мне надо, Господи, прости?
О чём писать, когда весна, скажи?
Молчать о чём? Об изморози в марте?
О муках неприкаянной души?
Вот как хотите, так и понимайте,
любители болтать про то и это.
Уже весна. Прекрасная планета
в бессчётный раз вращает фуэте.
Стихи? Оно не нужно, Бога ради,
поскольку места нет словам в тетради -
любовь, надежда, вера и тэ дэ.

***

Будет ли что-то за мартом? Замечу -
многие нынче болтают об этом.
Классики, те, кто немного помельче,
те, кто случайно причислен к поэтам.
Будет ли что-то написано толком,
тексты бравурные, гордые песни?
Музы скучают в молчании долгом,
словно гулящие девки на пенсии.
Кто-то уходит в историю голым,
кто-то копается с видом хирурга,
и перфорирует жизнь дыроколом
так, что летит с потолка штукатурка.
Голем истории сшит не сегодня
белыми нитками косо и криво,
а для писателей - кара Господня -
жить, занимаясь местами разрыва,
памятью пользуясь, литературу
отодвигая - в ней вымысла куча.
Что там за мартом? Надеемся сдуру
выжить и сделаться крепче и круче.
К музам заглядывать, и вечерами
что-то пописывать, ждать гонорара,
можно проступки отмаливать в храме,
можно напротив - нахваливать яро.
Что же нам помнится, господи Боже?
Сырость подвальная, письма, рассказы?
Разве писаки способны на большее,
чем пересчитывать деньги у кассы?
Вряд ли, конечно, а всё-таки помним
чьи-то стихи - я убит подо Ржевом.
Взрывы стирают на карте топоним,
очень знакомый Адамам и Евам.
Что там ещё? Попрошайки в трамваях,
тачки безногих, обрубки безруких.
Песни... Давай-ка припомним сперва их,
и напевающих в юбках и брюках
Ев и Адамов, лишившихся рая.
Помнишь слепых, выпивох окаянных,
тех, кто ходили, фальшиво играя
на прохудившихся хриплых баянах?
Помнишь их горестные пасторали
в послевоенном калеченном стиле,
помнишь, как в шапки они собирали
мелочь, которую мы отпустили...
Будет, что будет. Cтихов офигенных
как-то не видится, не преуспели.
То же и так же - заложено в генах,
в мартовских звуках весенней капели.
Голем истории - вязкая глина,
всё повторяется хохотом фарса,
трудно в себе укротить исполина,
так что, коллега, пиши да пиарься.
Мне же - не надо. В табачном застое
или в бредовом чаду самогонном
вижу за текстами горе простое -
те же калеки по тем же вагонам.
Tе же слепцы в орденах и медалях,
и на стихи доходяги-поэта -
песня про доблесть и честь, и так далее,
та, что от жизни до смерти допета.