Лавда

Она была прекрасной. Тонкой и хрупкой.
Она смеялась звонко, что ручеёк журчал.
Она скрывала шрамы под длинной юбкой
И вечерами чай пила из глиняных пиал.

В обед она любила кофе. Капучино.
И редко — раф с ванилью и корицей.

Все фильмы просмотрела с Аль Пачино.

И всё мечтала стать свободной птицей.
Летать по миру; жить в пальясо, в клейте;
И пить вино из сказочных рубинов.

Покуда гондольер рыдал ей марш на флейте,
Она плела венки из маков и люпинов.

Она была прекрасной. Ярко алым
Пылали губы девушки и нежные ланиты.

Глаза стеклянные; и взгляд всегда усталый;
Движенья резкие — тугие тянут нити.

Она была стройна, что ива над рекою.
А голос её тихий и ласковый порой.
Улыбку мягкую она скрывала за рукою;

Да всё хулила мир, мол, грязный и гнилой.

Она глядела ввысь, на голубое небо,
И слёзы изумрудные стекали по лицу.

Все думали: «Она черства, как корка хлеба;
А сердце девичье — награда подлецу».

Лишь мне была известна правда.
О том, что взор её, усталый и пустой,
Глядел на Бога.

Мария моя — лавда,
Которой суждено стать чистой и святой.

Она была резка, спесива. Смеялась громко, —
Бог в ночи рыдал, — себя терзала.
Пылали раны; днями била ломка.
А на груди горели полосы кинжала.

Она входила в храм, не повязав платка;
И кланялась не в пол, но только в пояс;
И граппа ей была всего сладка;
И улыбалась, впредь сполна навоясь.

В обед она любила кофе. Капучино.

Печенье с шоколадом, кислый мармелад.
Да уйму масок.

И что ни день, то новая личина.
И что ни ночь, то новый променад.

Мария шрамы покрывала юбкой длинной.
Мария с горестью смотрела в небеса.

Ей чудился ужасный вой звериный;
Мерещился ей плач Создателя-Отца.