три погибели

Сегодня мокрый снег и потому               
прохожим нужно кланяться ему,
ворча и в три погибели согнувшись,
удерживая мокрые зонты,
готовые лететь от суеты
в другую параллельную ненужность.
Там тот же снег, но только без войны,
развалины оттуда не видны
и люди там сгибаются, не морщась
от страха - попадёт-не попадёт.
Но радио какой-то идиот
врубает на неслыханную мощность.
И сводки там со снегом пополам,
и рвёт зонты холодный ветер в хлам,
и те же три погибели на брата,
но можно жить, под снег подставив лбы,
не зная ни лишений, ни стрельбы,
не веря в то, что всё пойдёт обратно
на новый круг. Что будет новый март,
что снова будет кто-то пьян в умат
но не вином, а только видом крови,
а там - лишь три погибели на всех,
когда Творец в пустынных небесех
вздохнёт и удивлённо вскинет брови -
ну, надо же, реальность какова!
Казалось, это громкие слова,
а тут глядишь - друг друга снова режут,
поэмы сокращая до строки,
где звякают созвучия, горьки,
слова переводя в зубовный скрежет.
Записывать за богом нелегко,
и снова белый, словно молоко,
слетает снег, и зонтики, что птицы,
хотят лететь подальше от боёв,
не веря ни в хозяйскую любовь,
ни в то, что им хоть что-нибудь простится.
И мой трепещет, рвётся прочь из рук,
при каждом вдохе чувствуется вдруг,
что воздух не такой, каким был в детстве,
прожжённый и простреленный войной.
Погибели довольно и одной,
а если целых три, куда же деться...

***

Из марта не выйдешь, и спрятаться негде,
но это взросление - сущее зло,
и ты удаляешься по Кастанеде,
не в силах ответить, куда занесло,
когда и зачем, и чего накурился.
А детство не кончилось, в том и тоска,
не дремлет, грызёт, что подвальная крыса,
и даже, бывает, глядит свысока
на старых индейцев, курящих свой Космос -
отбились от рук и не чтут никого,
и даже бывает, краснеет, знакомясь,
зашедшая иноплеменная скво.
Всё март и пейот, воскурение трубки
пустили по кругу - и мир навсегда,
но только весенние веточки хрупки,
любовь - не злодейка, но кровь - не вода.
И велосипеды - гнедой и каурый,
всегда под рукой для весёлой игры.
Пора и за мясом, пора и за шкурой,
уже достают старики топоры,
хохочут, как в детстве у мёртвой промзоны,
как будто и не было прожитых лет.
Здесь раньше когда-то водились бизоны,
теперь не отыщется даже их след.
Но вот - боевая раскраска на коже
и стрелы, и старый проверенный лук,
и те же тотемы, и повод такой же
для войн, и такая же горечь разлук.
У прошлого времени тихая сапа,
крадётся, как март молодой по дворам.
По стенам вигвамов развешаны скальпы,
и к шрамам прибавился новенький шрам.

***

Приходит март и далее - весна,
ты куришь, не набрасывая куртку,
и чудится в полёте новизна
короткому горящему окурку,
который помнит жизнь в кругу сестёр,
простую, обусловленную пачкой.
Лети-лети, мой маленький костёр,
но рук хозяйских чёрным не испачкай,
случайной искрой их не обожги.
Капризный снег ложится на перила -
у марта очень тихие шаги,
но, впрочем, ты мне это говорила,
душа моя, не раз, не два, не три,
всё было так давно, как речь на ятях...
Ты тоже куришь, милая? Кури.
В словах есть ноты, как же нам разъять их?
Как музыку Сальери? Чёрта с два.
Как Моцарт? Мы не гении, куда нам.
Мы с мартом познакомились едва,
прокуренным, желанным, долгожданным,
а тут и снег, и в пачке пустота,
и стынет кофе в чашке толстостенной.
Так мартовская истина проста,
что даже двор покажется геенной.
Не огненной, а снежной и сырой.
Нет, куртку нужно всё-таки на плечи -
здесь холодно, снежинок лёгкий рой
завис, но нам от этого не легче,
поскольку обжигаются они.
Такой вот месяц курева и сплина.
Но ты же мне сказала - не звони,
наверное, любила слишком сильно,
чтоб слышать, как слова мои шумят,
идут к тебе, построившись колонной...
Всё март, душа моя, всё это - март,
всё март, беспечный, юный и влюблённый.