Лапти, кирза... А слог и вовсе не о том

Я рожден в глухом посёлке,
На брегу у Ангары.
Березняк, осины, ;лки,
Овода и комары.

Я не видел гнева свыше,
Не чертил мне путь кафтан,
И в июне не услышал,
Весть, что вынес Левитан.

С тем и взвился дух народный,
От Москвы до Колымы.
Неподкупны и свободны,
Все готовы биться мы.

И мелькал жены платочек,
Уносящийся вдали.
Мимо карты рельсов точек,
Нас в «столыпинках» везли.

Две недели подготовки,
К необъявленной войне,
Трёхлинейная винтовка,
Вещмешок тугой к спине.

Скатка, фляга и пилотка,
Далеко родимый дом.
Сизым пышет самоходка,
Чадом в небе голубом…

А вина не знала вина.
Знала кровь родной земли:
Строем марша с Украины,
Из котла и пекла шли.

И глаза вослед глядели,
Тем кому не нас видать,
Те, кто точно не хотели,
И не мог в чужбине ждать.

Обожжённый летним зноем,
Провожаемый с ворот,
И гонимый дальше боем,
Шёл солдатский наш народ.

Шёл, кирзу стирая оземь,
И тувинец и бурят,
Из страны везли обозом,
В многоликий строй ребят,

Только жизнь сошлась, спаяла,
Нас в единое одно.
А страна… Не вся, но знала,
Мы вернёмся всё равно…

Что ж ты даришь нам, Европа,
Удобрение земли?
Все из пыльного окопа,
С двух сторон от поля шли,

И «Ур-р-а!» как гром гремело,
Брат на землю наш летел,
Всё смешалось, рвалось, рдело,
Чёрт быть братом не хотел,

И штыки, как пики боли,
Безутешных матерей,
Антидотом к алкоголю,
Их, опившихся зверей,

Будто горькая микстура,
Из лопат, ножей, сердец.
И как прежде пуля-дура,
Штык как прежде — молодец.

Им мы варваров пехота,
Те нам — хуже кизяка,
И лопатой с разворота,
И не дрогнет пусть рука,

И летели вниз пилотки,
Или шапки в декабре,
С перерезанною глоткой,
И штыком — иглой в ребре.

Из промёрзшего окопа,
Контратакой с криком шли,
Что ж гуашь везёшь, Европа?
Краску снега и земли.

Не польстился, гад проклятый,
Не прошёлся помелом.
Не промашные ребята,
Не сдадим родимый дом.

И желание захлебнулось,
Зверский нрав пошёл на спад,
Рать, споткнувшись, навернулась,
Но не пятилась назад.

Нам под дых хватило лета,
И потерянных парней,
У грозы на то примета,
Что мужик окстится в ней.

И до сих не падал духом,
Наш израненный народ,
И воспрял назло всем слухам,
И погнал врага вперёд.

Сталинград, где пулям тесно,
В Черноморской синеве,
Или впроголодь в известном,
Ленинграде на Неве,

Закружилось, закипело,
Заиначило черёд.
Наше время подоспело,
И пошли, пошли вперёд.

И земля под Курском небо,
Позабыла до поры.
Кто под Белгородом не был,
Тот не знал такой жары.

«Укротители зверинцев»,
«Ясны соколы небес»,
Все порядочно гостинцев,
Раздарили в интерес.

Их серьёзная работа,
Подсобила невпопад.
А у нас как камень квота,
Злая, плоская. Солдат,

Шёл, как пелось, беды зная,
В переливах строевой,
В дни и сутки учиняя,
Смертный бой, великий бой.

Тон войны исхода пылкой,
Прост, как истина таков:
Мы портянки дружно мылим,
Возле вражьих берегов.

И в дыму цигарок плотных,
И махорочном душке,
Янки шёл чрез Рейн холодный,
Мы — чрез Одер. Налегке.

Нет, в руках с весомой ношей,
Не пройдёшь «с котомкой» путь,
Но собил нам лад хороший:
«Всё чуть-чуть. Ещё чуть-чуть.»

Фаустник-гад глядел из окон,
Из подвалов, чердаков,
Но сомкнулся плотный кокон,
Рейх вздохнул, да был таков…

Не желал пути бы сдуру,
Не светил в иной бы раз,
На крестьянскую натуру,
Бить прикладом немца в глаз,

Но пешком в Берлин, чрез Польшу,
В переливах строевой…
И назад. Пусть нас не больше,
Но пошёл солдат домой.

Так бы жил в глухом посёлке,
На брегу у Ангары.
Березняк, осины, ;лки,
Овода и комары.

И не б видел гнева свыше,
Не чертил б мне путь кафтан,
Только в мае мир услышал,
Что пророчил Левитан.

Не в величии личном дело,
И потомкам б не забыть,
Как душа на фронт летела.
Как хотелось, братцы, жить.