В час полусна

Память, точно кладовщик, складывает на полки всю твою жизнь: момент за моментом, год за годом, пылинка за пылинкой... Оглядываешься назад, и ловишь себя на мысли, что все это уже когда-то было — тот же стул, и стол, и утро, и встречи на перекрестках, и закат, полный невыразимого алого одиночества — закат во всю даль, и место расставания — тот же вокзал, в ту же зиму, что унесла тысячи поцелуев в непобедимое забвение.

Расходящиеся дороги — твердь страдания и опоздания. Все это нас не сделало ни лучше, ни сильнее. И ночью глубокой душа снимает панцирь, и вдруг обнимает тебя вся загнанная боль, вся печаль; спрятавшиеся в темноте, мы плачем о себе и о времени. Уткнувшись в подушку, мечтаем иногда. Мы засыпаем — безмерно одинокие, ранимые и беспокойные. Одним словом, обычные люди...

И замерзают реки. Это — ноябрь. Замки чудесной страны — в мерцании вечернего снега. Улицы, фонари... И скрипач грачом взлетает в черном сюртуке — остроклювый, плоский, как доска.

А был ласковый июнь в доме, что помнит тебя ребенком... И через полчаса солнце обольет тебя жаром во дворе, что вместил десять лет памяти и цветки акации, оставшиеся на языке. И вот там, в детском июне, даже захлопнутые двери проносились мимо в сознании. Уходившие, предававшие растворялись призраками; звуки, которых не помнишь, мелодии из окна музыкальной школы потухли, выцвели лица, веснушки, ссадины огрубели. Остался вкус на языке — акации, остались фотографии детства с худыми ребрышками, с загорелым лицом долгих дней. Осталось и небо, у которого не было дна, к которому не было вопросов; ни слез к нему не было обращено, ни благодарности. Оно каждым утром расцветало, наливалось зноем в полдень, гасло на западе кровавым яблоком. Оно было детским, смеющимся, легкомысленным.
 
Детство не оставляет, пока ты сохранил в себе частичку доброты. Шаги его отпечатаны на лестнице, что ведет тебя каждый день к следующему акту спектакля, такого же недописанного, как твой дневник, твой сон. Детство не отпускает в моменты безмолвия, обид, расставаний, в моменты грубой силы, падений и надежд, в моменты понимания и отчуждения.

И ты, маячок детства, мама. Помнишь, как я бежал навстречу, падая, не видя ничего, — по этому двору, где ты ходишь теперь медленно. Как выше всех переживаний в мире были твои переживания. Как я боялся умереть позже тебя, остаться дикарем на улицах города, выраставшего из моих детских брюк монотонно, каменно. Как я боюсь и теперь дня, когда я не услышу твоего голоса! Какие еще голоса нужны будут? Какие драгоценности обесценятся?

Ночи в движении своем медлительном сплетают узел, как палач — вокруг шеи, безразличный гаситель света в глазах. Иногда лежишь в темноте, окаменелый, слушаешь стрелки часов, и память, исколотая иглами, рассыпает записки из прошлого. Тени движутся в глазных впадинах. Проносятся телетайпом письма, телеграммы в одну сторону.

И вот — ноябрь. Замерзают реки. Ход часов ночью — верный, непоколебимый. В час полусна — гул, за окном будто.

2017