тоска

во мраке полуночных звёзд,
растекшись в зефировой мгле Мальвина  лежала в гробу,
раздумывая о вечном сне,
Пьеро у подножья её исполинского ложа взывал сквозь дикие стоны и бегущие слёзы к Дажьбогу

о, строки!

как были горьки эти строки,
размытые временем, рассохшейся краской, убитые лица и числа,
а был ли смысл?

Безразличием скованна,
хворью сморена Мальвина милая забыла о поводе, поводе вечном,
как тлен бесконечном.

она забывала что было,
что есть,
принимая все так,
как оно есть.

Пьеро же не смел ударяться в немые происки, так жадно манящей к себе вражеской меланхолии.

борясь за оставшееся без сил и надменной надежды и веры тело, он жаждал вернуть себе её тело, предрекшее нежданную смену темы.

любовью пропитана влага судьи,
судья позабыл о своём должностном полномочии, прижавшись к груди умирающей дочери.

ладан протекал по венам,
заполняя так проблески веры, полынь не подходит под случай коварный, она не смогла,
потеряв себя дважды.

полезла за счастьем в кладовку неважную,
нашла она смерть так отважно и важно, капала долго её кровь по бокам,
ах спелая кровь под ладаном,
вкусив её можно улететь в нирвану,
ах спелая кровь убиенной и жадной до слов и конца,
она не забыла,
она умерла.