Ладога

               
 Деду моему- Марьянову Андрею- посвящаю...               
               
               
 -Ну здравствуй… Я тебя почти не знал.               
 Нас разделяли: лихо, вёрсты, годы…               
 Ты про войну мне слова не сказал,               
 когда приплыли мы к тебе на теплоходе.               
 С конца войны ты с фронтовой женой.               
 Не с бабушкой моей -крестьянкой гордой.               
 «Сел» по доносу, прям перед войной               
 и в "штрафники" подался добровольно.               
   Ты помнишь радость вящую свою,               
 со мной при встрече, плача как ребёнок?               
 А я с укором, важно говорю:               
 -Ты знаешь дед, ведь я уж октябрёнок!               
 Нам плакать не пристало- ты не плачь-               
 Узнал потом с рассказом тёти Сони,               
 как с «того света» его вытащила врач,               
 когда в больницу притащили неживого…               
 Она казалась страшной мне тогда;               
 Суровая. В очках и с папиросой.               
 Неприбранная толком голова.               
 Запавшесть щёк. К тому ж горбинка носа…               
  Взглянула будто мельком- свысока...               
 Сквозь зубы, сжатый рот и клубы дыма- произнесла               
 -Дед не болван для пиджака…               
  Титан, атлант, неведомая сила…               
    И рассказала мне о нём, хоть не велел,               
 о том как в Ленинградскую блокаду,               
 он был одним водителем, из тех-               
 кто двинул пО льду в первом караване…               
 Как гра-ви-та-ци-он-ная волна,               
 а проще, резонанс корёжил трассу.               
 И как под зеркалом «спасительного» льда               
 оказывались люди и припасы…               
 Как в майне «Ладоги» таких как я «шпанят»,               
 вылавливал под жуткою бомбёжкой...               
 Подныривая в воду под ребят,               
 с забитым горлом, ледяною крошкой…               
 О том, что свой водительский паёк               
 он раздавал голодным ребятишкам.               
 Муку грузили, чтоб не треснул лёд-               
 не больше трёх мешков- иначе "крышка".               
 Что на «Дороге жизни» за войну               
 под лёд ушли аж три его машины.               
 Что искупая мнимую вину               
 войну шофёром вольным завершил он…               

  С портрета тёзка на меня глядел…               
 Не приняла жена «врага народа».               
 Но бабушку винить я разве смел-               
 Судьба как говорится, право слово.               
 -Ну здравствуй… Я тебя почти не знал.               
 А в гости ты лишь раз всего приехал.               
 О том, как бабушку любил, мне рассказал…               
 А о войне ни слова не поведал…