***

               ***

     Где-то рядом, тихо под забором,
     Захмелев, уснул седой туман.
     Речка залилась горластым хором,
     Погрузив окрест в ночной дурман.

     На душе и трепетно и горько.
     И тоска на клочья сердце рвёт.
     Всё пройдёт, вот только знаю, зорька,
     По утру мне счастья не вернёт.

     Не вернуть того, что не случилось.
     Не вернуть сирени буйный цвет.
     Для того, чья молодость почила,
     Ни надежд, ни жизни больше нет.

     Ива заплела багрянец в косы.
     Рябью стынет жёлтая вода.
     Яблоки поспев, упали в росы.
     Счастья уж не будет никогда.

               ***

     Под неусыпною Луной,
     Пред алтарём ночной печали,
     Как гриф гитарный со струной
     Меня с вселенною венчали.

     Была невеста хоть куда!
     Фата усыпана звездами.
     Меня спросили: "Любишь?" "Да!"
     - Ответил хриплыми губами.

     Её спросили: "Ну а ты?
     Пойдёшь за тем, кто встанет с краю?"
     Уткнула личико в цветы:
     "Быть может. Я ещё не знаю."

               ***

     Это правда. Здесь - на холодной брусчатке, где Ты стоишь,
                - твоя лишь тень я.
     И этот подарок, что давеча мне подарил Ты на день рожденья,
     Так же, как прочие все, что дарил Ты и прежде, - вещица из праха.
     Дар твой, Ты знаешь и сам, будет служить мне недолго,
                - что та рубаха.
    
     Сердишься Ты. Верно видишь, что твой подарок, зыбкий как сон,
                мне не по вкусу.
     Сам виноват. Даришь хрупкую вещь, что может разбиться вдруг,
                мне, - трусу.
     Ты об этом знаешь, не правда ли? Ничего от Тебя не скрыть.
     Только разве поймёшь, как страшно мне снова спичкой горящей быть.

     Много ль проку Тебе от этого? Даже рук над ней не согреть.
     Мне же Ты предлагаешь как должное - жизни вкус познав, умереть!

               ***

     О роза, источай благоуханье,
     Пока ещё свежо твоё дыханье
     И алых лепестков изысканная грядь,
     Взор утомлённый может обаять!

     Царица ты и нет тебе сравненья
     С другой красой! Но всяк не минет тленья.
     Придёт и твой черёд. Познаешь без прикрас,
     Такую цену счастья в горький час,

     Что заплатить нельзя. Но то потом.
     Теперь же жизни все зови гуртом.
     И во хмелю, за дружеской пирушкой,
     Слух услади не терпкою частушкой,

     Чьи истины до пошлости просты.
     Но гимном бытия, сошедшим с высоты,
     Во-славу юности и вечной красоты.

               ***

     В жизнь, что нас ждёт за порогом грядущей беды, ты не веришь.
     Мир этот, видимый глазу лишь гранью одной, днями бегущими меришь.
     Тот ли не слеп, кто твердит, что его ипостась, точно болван,
                - лишь творенье из глины?!
     Кто не видит себя в отраженьи забытых зеркал,
                разделённым на две половины.
     Та из двух, что причастная к тайнам земным,
                - иже в землю уйдёт, но другая,
     Возвратится в свой дом, где её с нетерпением ждут,
                жизнью смерть низвергая.

               ***

     В сосуде том, где нет вина,
     Иная роза не зачахнет.
     Лишь смерть виной всему одна,
     Что роза та так дурно пахнет.

     Искать любовь - напрасный труд,
     В холодном чреве изваянья.
     Подменой в нём любовных пут
     Восстанут страхи и терзанья.

     Так мёртвой розе не дано
     Изведать буйного веселья.
     Где сука страсть легла на дно,
     Там нет любовного похмелья.

     Помянем всех, кто был любим,
     Кто всё познал до погребенья,
     А нынче росчерком одним
     На нём поставлен крест забвенья.

     Живых и мёртвых созовём
     И тех, кому ещё придётся,
     Испить всю боль в один приём.
     И горько так вино польётся.

     Чем больше нас, - тем пуще храм.
     Но нет в нём места покаянью.
     Восславим нынче всем богам
     Акафист самоистязанью!

               ***

     В тот миг, когда душа в мольбах стенает,
     Ничком свисая с кончика ножа
     И ровным счётом ничего ещё не знает,
     Как лист пред ликом вечности дрожа;

     Уж там, где мнится смертным жизнь иная,
     На перекрёстке всех немыслимых дорог,
     Как в каждый час, ни сна ни отдыха не зная,
     Хрустальный ангел громко трубит в рог.

     Постичь ли ей немыслимость потери,
     Всего того, чему назад возврата нет,
     Когда душа, пройдя в иные двери,
     Оставит лишь едва заметный след?!

     В тот час, когда разомкнув жизни звенья,
     Устроит смерть свой атомный распад,
     Вострубит ангел в небесах в рожок забвенья,
     О том, что нет уже душе пути назад.

     Сколь ни был бы тягучим сумрак ночи,
     Ей предстоит нелёгкий путь туда где свет.
     Лишь там она свои растворит очи,
     Где страха перед смертью больше нет.

     Где нет ни зла - посланца чуждой силы,
     Ни горечи несбывшихся побед.
     В краю, где не достижет хлад могилы,
     Всех горестей земных занесен след.

     Душа вспоёт во-славу жизни вечной,
     Как алилуйя - гимн небытию.
     И Царь безмолвья, с лёгкостью беспечной,
     На лоб её возложит кисть свою.

               ***

            О странной смерти.

     Прогуливался я как-то вечером,
              даму свою под ручку взявши,
                туда и обратно - по тротуару.
     И вдруг увидел средь тех кто грезит,
                свой взор поднявши,
                необычную пару.
     Он и она. Брань горой громоздится.
     Тот что в штанах, преподносит науку.
     Шрапнель словесную терпит девица.
     Но вот он заносит над нею руку.
     Вдруг вижу, из этой громадины бранной,
     словно яйцо из наседки, о-боги!,
     некою плотью, явно нежданной,
     что-то свалилось мешком под ноги.
     Глазам не поверил. Не вмешались ли черти?!
     Правда темень такая, что хоть выколи глаз.
     Такого ещё не видал я, поверьте,
     хоть гулял по аллеям вечерним не раз.
     "Простите - говорю - из вас что-то выпало."
     Хотел я поднять и всунуть обратно.
     Но только "сочувствую" выпалил сипло.
     Ведь могут порыв мой понять и превратно.
     Тот, который поднявши руку,
     обернулся и брызнул: "Тебе что за дело?!"
     "Не хотите ль унять, - говорю - вашу скуку?
     Обронили вы что-то так неумело."
     Носком ботинка потрогал брезгливо.
     "Странная штука. Похожа на душу."
     И потом присмотрелся нагнувшись. Сказал визгливо:
     "Надо ж...носил я такую тушу!"
     Она вскрикнула, на колени упала.
     Стала щупать: живое ль это?!
     Стал сходиться народ, в ожиданьи скандала,
     и собака завыла где-то.
     "Этой штуке хана, - кто-то сделал прогноз -
     говорят, пульса нет и дыхания тоже."
     "Нужно зеркальце сунуть ему под нос"
     - из толпы вдруг сказал прохожий.
     "Если живо ещё оно - это нечто, как на то посмотреть,
     пёс с ним, пусть хотя б и душа,
     то оно, то есть - зеркальце, должно запотеть,
     от дыханья его. Впрочем, я не дам и гроша."
     Дрожащими руками высыпала всё из сумочки.
     Зеркальце к лицу его поднесла.
     "Господи...души как водку Ты пьёшь из рюмочки.
     Нет больше здесь твоего посла."
     Толпа разошлась, гонимая скукой,
     а то что осталось в штанах, сказало:
     "Пусть это нельзя объяснить наукой,
     но что-то ведь нас с этой штукой связало!"
     Постояло, поёжилось. "Как же тут зябко!
     И зачем это ночью не греет Луна?!"
     Вдруг сказало: "Хоть это всего лишь и тряпка,
     всё ж родною при жизни была мне она."
     Казалось неловкость повисла в воздухе.
     Процедило сухо: "Ну прощай, душа!
     Видать уж жила на последнем роздыхе."
     Оправилось, сплюнуло и пошло не спеша.
     Мозг мой взбешён. Сердца не слышно стука.
     Как-будто ада разверзлись врата.
     Навстречу заре, как бездомная сука,
     тащилась за ним по пятам темнота.
     Стоял я потерян. Лишь ветер насвистывал в ухо,
     скверный, как и вся эта жизнь, мотив.
     А Она, точно зубы болели, стонала глухо,
     мёртвую голову, как родное дитя обхватив.
     Нам - толстокожим, говорить о высоком надо ли?
     Ведь звёзды в сущности так далеки!
     И всё же они не сгорая падали,
     жемчужной дорожкой с её щеки.
     Люди! Кричу Вам в сто глоток: Поверьте!
     Душа не камень. Она нежна.
     Даже на выдохе - в лапах у смерти,
     нежнее чем губы телёнка она.
     Приласкайте её. В ней вся нежность с пелёнок.
     Не рубите, прошу Вас, вот так - сплеча.
     И она в Вас уткнётся, будто глупый телёнок,
     тёплой мордой своею Вам бок щекоча.
     Сердце раздвиньте пошире!...Бросьте.
     Какое там "врачи не велят"!
     И в него вдруг войдут как желанные гости,
     души тех кто Вам дорог, стадом рыжих телят!

               ***

     Дай руку, клён! Ведь мы с тобой друзья.
     Любовь к тебе, я утверждаю, не для смеха.
     С младых корней всегда  мы рядом, ты да я.
     Тому различья в наших судьбах не помеха.

     Пусть ты и прям и полон юных сил,
     Я ж согнут пополам что тот орешник...
     Но разве ж нас обоих не просил
     Быть ему братом ветер-пересмешник.

     Уж он то знает, кто ему родня.
     Кто чист душой. Кому и сердце радо.
     А что до прочих перспектив, то для меня,
     Поверь мне, большего признанья и не надо.
 
     Зато мы оба любим помечтать
     В ночной тиши. Мы оба пяти палы.
     О как хотел бы я с тобой поднять
     Игристой жизни пенные бокалы!

     За всё что есть вокруг! За каждый час!
     За ту любовь, что нам с тобой открыта!
     За то, что как в сосуд хрустальный, в нас,
     По самый ободок она налита.

     Дай руку, клён! И та река и плёс
     Нам серебриться будут до рассвета.
     С ночных небес, как старый верный пёс,
     Своим хвостом помашет нам комета.

     Все братья тут. Вражды меж нами нет.
     Года по кольцам нам считать не нужно.
     Мы твой большой, корой обтянутый скелет,
     Поднимем на руках своих натужно.

     Шуми мой друг! В твоих артериях бежит
     Не сладенький сироп, но кровь Вселенной.
     Пусть каждый миг, что здесь тобой прожит,
     Наполнит Мир печалью жизни бренной!

               ***

     Огнегривый табун молодых кобылиц
     Гонит к речке небесный пастух.
     Старый дом распахнул квадратуру глазниц.
     Канделябр созвездий потух.

     Воздух гулок и чист как слеза. На ветру
     Чуть колышется сонный тростник.
     Ночи силы свои все отдав, поутру,
     Юный месяц главою поник.

     Одурманен чудесным несбыточным сном
     Златокудрый "Орфей" молодой.
     Будто стыд умаляя искристым вином,
     Ложе счастья делил со звездой,

     Что под тихие вздохи подружек своих
     Предавалась забавам ночным.
     Всё прошло. Зов хмельного желанья утих.
     И шатёр их растаял как дым.

     Юной девы любовный гипноз изнемог
     В неизбежности нового дня.
     Лишь зачем то подкатится к горлу комок,
     Ни кого и ни что не виня.

     Знаю, вновь с пробуждением юный певец
     О подружке своей загрустит.
     И быть может биенье влюблённых сердец
     Всё лучам смертоносным простит.

               ***

                Шуточное.

     Где ты ходишь, скажи...?
             В непролазной быть может глуши
                ищешь путь и не можешь найти,
                мой несбыточный гость?
     Одиночество гложет меня
                всею челюстью пасти своей,
                как дворняжка иссохшую кость.
     Безразлично гляжу в потолок
                - в тёмный свод, озарённый свечой,
                словно в небо. Только звёзд не видать.
     Слышал я от сорок, будто дружбу,
                что бывает у смертных в миру, сколь
                ни тужься - ни купить ни продать.
     Что же это за штука, что цены
                не имея, всё ж для них так ценна?
                Хоть одним бы глазком посмотреть!
     Эх, судьба! Нет плеча головы
                преклонить. Всё один да один.
                Так ведь можно с тоски умереть.
     Тараканы и те, взяв пожитки,
                не сказавши ни слова, точно твой
                англиканин, все куда-то ушли.
     Видно где-то местечко получше,
                чем чертог мой, убей мою душу,
                со столом и с постелью нашли.
     "Ты бы, мой господин, - из-под
                лавки шуршит домовой, - бросил
                нынче хандрить да и в люди пошёл.
     Там глядишь бы того, кто разделит
                с тобою тоску, взяв себе половину,
                в скорбный час и нашёл."
     "Что ты...спятил совсем? - отвечаю.
                - Ты глаза то протри, коли есть
                чем глядеть. Где ты видел людей?!
     В нашем тёмном лесу лишь кикиморы
                только одни да бабы-яги.
                Что ни прыщ - на злодее злодей!
     В миг сожрут и костей не оставят.
                А коль нет, то запутают так,
                что вовек не отыщешь пути.
     Все дорожки укутают мхом.
                По оврагам напустят туман.
                Так и сгинешь - крути не крути."
     "Эка штука! На что тут смотреть?!
                Сплошь болота да гниль.
                Всяк здесь равен в правах.
     Да и ты, ваша честь, - невидимый
                дерзит, - не какой-нибудь сказочный
                принц. Вон - о трёх головах!"
     "Это правда. Способность сию мой
                родитель покойный взялся ох как
                не зря у судьбы испросить.
     Ведь одной головы, в нашем царстве,
                где не думая машут мечом,
                долго мне б не сносить.
     Что ж, мой друг...нынче воля твоя.
                Так и быть,
                как займётся Луна, - полечу.
     Может вправду кого, да-прибудет
                со мною злой дух,
                я огонь изрыгать научу."

               ***

     Ласточка чертит в небе
                углём своего хвоста
     Геометрические фигуры жизни.
                Фабула их проста.
     Проста как манная каша,
                что шамкая ртом жуют.
     И даже на смертном ложе
                с претензией на уют.
     Нарисуй мне милая ласточка
                ту страну лучезарных грёз,
     Где не будет больных и страждущих.
                Где не будет горючих слёз.
     Где не будет ни зла, ни подлости.
                Ни корысти людской вовек.
     Где на чёрную зависть треклятую
                не сподобится человек.
     Пусть там будут дома прекрасные
                и летящие ввысь дворцы.
     Пусть все жители, сколько б ни было,
                отворят своих душ ларцы.
     Что хотите вы - всё берите вы.
                Доброту и шелка сердец.
     "Всё я нынче отдал до ниточки!"
                - улыбнётся иной гордец.
     Хватит всем да ещё останется.
                То пускай уберут про запас.
     Ведь сердец лучезарных сокровища
                им ещё пригодятся не раз.
     Час придёт, знаю, всё исполнится,
                что хотелось мне в этом краю.
     Лишь одну я мечту сокровенную
                в своём сердце от всех утаю.
     Нарисуй мне милая ласточка
               домик маленький с окнами в сад.
     Больше я в эту гнеть сиротливую
                никогда не вернусь назад.

               ***

     Знаю, всем снам не сбыться,
     Но тянет как пропасть ложе.
     Встать и пойти умыться
     - Будет себе дороже.

     Вон - на окне занавеска
     Под ветром грозит сорваться.
     Хрусталик в прицеле блеска
     Не знает куда деваться.

     Злой ангел рукой бимоли
     Вершит надо мною месть.
     Вкушаю помимо воли
     Симфонию номер шесть.

     Нога тяжела как молот.
     Вторая ей дружно вторит.
     Едва ли вчерашний голод
     Сегодняшний сон поборит.

     С вульгарностью задних лапок,
     Хоть это сейчас не к месту,
     Пушистый комок мой тапок
     Ласкает как свёкор невесту.

     Какое мне впрочем дело.
     Повсюду издержки пола.
     Под знаком урины, тело,
     Лавирует как гондола.

     К ногам привязали гири,
     Но скоро дверная ручка.
     Не сделать ли харакири?!
     Так долго терпела штучка!

     Внутри вопрошает голос:
     "Снять или нет коросту?"
     Что-то сегодня волос
     Предрасположен к росту.

     Ещё он твердит что нет
     Блаженней ночного срама.
     Презрение как ответ
     Транслирует амальгама.

     С тарелки шипящим панно
     Филин глядит в два глаза.
     Сегодня ему дано
     Познать глубину унитаза.

     Работа терпимей волка,
     Но нужно принять решенье.
     Пусть даже не будет толка,
     - Мне улица как утешенье.

     Я верю, она не придавит
     Плитою, как площадь жилая.
     Тем паче, что русский алфавит
     Милее собачьего лая.

     На улице нет убеждений.
     Всё здесь - отраженье эпохи.
     Вон баловень жизни. Он гений.
     Вон птица клюёт свои крохи.

     Приятные линии зданий.
     Без крика, без лишних амбиций.
     Сокрыты в потёмках преданий
     Изыски державных Фелиций.

     Здесь всё по-простому - как дома.
     И глаз отдыхает на луже.
     Здесь совести вечная кома
     Всех прочих болезней не хуже.

     Но что нам какая-то совесть?!
     Забудем про все предрассудки.
     Нам жизнь предлагает повесть
     О негах куриной грудки.

     Уж лучше глядеть в окошко,
     Чем мучить себя кошмаром.
     Возьми у судьбы немножко.
     Ведь воздух вдыхаешь даром.

     Ботинок как мяч футбольный
     Усопшую мышь пинает.
     Чем кончится пир застольный,
     Никто из живых не знает.

     Быть может о Царстве Вечном
     Нарочно пустили "утку".
     А ты, с рюкзаком заплечным,
     Не мудрствуй, да жди маршрутку.

     Тоскливо селёдке в бочке.
     Смущает извозчик "чурка",
     Трясущий на каждой кочке.
     Зеваку ласкает урка.

     С спокойствием контролёра
     Он гладит нежнее мышки
     Все выпуклости филёра,
     Что выше его лодыжки.

     Дома пролетают, парковки.
     Мосты, фонари, тротуары.
     По ним, как ленивцы неловки,
     Плетутся влюблённые пары.

     А впрочем, всегда обличали
     Причастность к уродству, хоть даже,
     Есть что-то от светлой печали
     В больном городском пейзаже.

     Услышим ли пульс Эвереста,
     Коль есть и другие вершины?!
     Нам нынче милее фиеста
     В инжекторном сердце машины.

     Начальник с глазами гагары
     Грозит мне полчленом окурка.
     И снова - мосты, тротуары.
     Зеваки, маршрутка и "чурка".

     О как не растратить, скажите,
     Впустую душевные силы?!
     Вы тоже ведь верно блажите,
     Пред теми, кто вам и не милы.

     Но мозг мой не терпит фальши.
     Он занят одним вопросом:
     Послать ли мне всех подальше,
     Иль так же всё шмыгать носом.

     Черта горизонта плоска,
     Как шутка соседа Коли.
     На масти червей полоска
     Растёт предсказаньем боли.

     И пусть этот мир несносен,
     Ведь это не главный фактор.
     За шпили бетонных сосен
     Снова упал реактор.

     А завтра будет всё как всегда.
     И значит - нам всем отсрочка.
     На мёртвой ветке, что та звезда,
     Зажглась хлорофилом почка.

               ***

     Душа поёт! Сегодня я поэт.
     По крайней мере, - что-то там такое.
     Издал книженцию стихов на склоне лет.
     Своим трудом я не оставлю вас в покое.

     Чудесен слог и рифма. Мысль ясна.
     Трубит она, душе покорствуя и вторя.
     Мой верный стих, проснувшись ото сна,
     Шумит под коркой всем безбрежьем моря!
 
     Как благостна душа! Весь мир готов обнять.
     Хоть притязания мои предельно кротки.
     Всё ж - графоман...и каждому ли внять.
     А дома ждёт лучок, да хвост селёдки!

     Да кое-что ещё...в один присест.
     Не более того. Чтоб сердце пело!
     О сколько, знали б вы, знакомых мест,
     Я нынче обойду. Теперь же - дело.

     Несу свой стих с предвосхищением слезы,
     На трепетных ладонях, как младенца,
     Целителем духовной аскезы,
     Не колбасы, но мыслей иждивенца!

     Куда? В дом книги - вечный храм культуры.
     Как посмотреть, почти что - божий храм.
     Земную плоть моей литературы,
     Я верую, возьмут к продаже там.

     Распахиваю двери. Вот он...нате!
     Запомнят здесь надолго мой приход.
     Быть может, там - в веках - к крикливой дате,
     Причтут как некий знак и день и год.

     "Что нужно вам?" - вдруг слышу сонный голос.
     Э, братец, думаю...теперь уж не спеши.
     "Принёс я вам тут некий что ли "колос",
     Из коего печётся хлеб души!"

     "Что, выпечка? Нет, это нам не нужно.
     Добра такого здесь хватает и без вас.
     Да и на повара не схожи вы наружно.
     Уж больно бледный вид и скучный глаз."

     "Принёс я вам стихи. Вот, посмотрите.
     Вот ямбов конница. Вот рифм косая рать."
     "Что за стихи? О чём?...И не орите.
     Здесь книги спят и здесь нельзя орать."

     "Мой стих о том, что есть иные сферы.
     О нашей бренной жизни. Наконец,
     О том, что человек под флагом веры,
     - Божественной премудрости венец!"

     "Из ваших рук возьмём мы всё на свете.
     Но только то, где есть любви оплот.
     Допустим так: вот Машу тянет к Пете.
     А Петя, вот те раз, совсем не тот."

     "Позвольте. Сказали вы "любви"? Но в неком роде,
     В моих стихах - любви бесценный клад!"
     "Всё может быть. Но то теперь не в моде.
     Прошу покорнейше, мой друг. Был очень рад."

     Стою на улице. Язык в словесной коме.
     В ушах ещё звенит "был очень рад".
     Ужели нет теперь любви и в этом доме?!
     Будь проклят ваш нелепый маскарад!

     Душа в смятении. Куда пойти теперь?
     Кому нести своё дитя по крови?!
     И нужно ли ломиться в чью-то дверь,
     Чтоб стих мой трепетный в своей явился нови?!

     Вдруг вспомнил я, что здесь недалеко,
     На медных лбах златыми шлемами сверкая,
     Стоит собор, туман как молоко,
     Своей высокой звонницей лакая.

     Туда! Туда! Как мог я позабыть?!
     При нём, я знаю, есть библиотека.
     Любую душу чёрную отмыть
     Он брался в одночасье в век от века.
 
     Где как ни там - в святилище добра -
     Служить моим стихам, моим надеждам.
     Затем, чтоб каждой строчкой серебра
     В карманы сыпать трутням и невеждам.

     Вхожу в врата, крестом печальным осеня
     И плоть и дух, как некий символ двоеженства.
     Всей мощью жизни навалилась на меня
     Громада соучастья и блаженства!

     Улыбка на лице. ...Ну чистый дурачок!
     "Принёс я вам стихов вот эту книжку.
     Конечно в дар." "Ну что вы как сверчок?!
     Всё есть у нас. Не надо нам излишку.

     Послушайте...ваш стих нам без нужды."
     Рассудок помутился на мгновенье.
     "Да, книжка неплоха. Видны труды.
     И рифмы есть. Но где благословенье?"

     Жгутом сдавила горло немота.
     "Ну что у вас...язык отгрызли мыши?
     Должна быть надпись "Именем Христа."
     Вдруг что-то прохрипел. Навроде "Свыше."

     "Вы шут гороховый? Шутам не место здесь."
     Пригрезился уж шнур из тонкой пеньки.
     Вмиг жизни трепетной с души слетела спесь.
     "Не упадите. Там внизу ступеньки."

     Калитка как спасенье. Птичий гам
     Подвёл черту прощального поклона.
     Уж где-то позади клубится храм.
     Но пусто здесь. И Солнце как ворона.

     Иду по улице. Всё сплошь чужие лица
     Натянуты на глобусы голов.
     Кому теперь пришёл черёд польститься
     На кладбище беззвучных мёртвых слов?

     Вон человек. Он весь в себе - что нота в фуге.
     И всё при нём: высокий лоб, очки, жакет.
     Уж он-то не откажет мне в услуге
     Принять мой скромный дар. Сомнений нет.

     "Вот книга - в назидание уму.
     Берите даром." "Что ж...чуть ближе к свету.
     Какое то тут слово...Не пойму.
     Вот если бы вы дали сигарету!"

     "Да будь ты трижды проклят, чёртов сын!
     Китайский "мерседес" тебе в печёнку!
     Да-да, и в спину кнут, а ниже тын,
     Чтоб и присесть не смог ты на лавчонку!"

     Ну вот уже задёргалась рука.
     И зоб саднит, и глаз налился кровью.
     Когда б я мог подумать, что строка
     Умалит путь меж гневом и любовью!

     Ищу глазами, между прочим, без надежд,
     Того, чей разум не почил в житейской давке.
     Кому несносно быть в содружестве невежд.
     Лишь бабка, скрючившись, одна сидит на лавке.

     За всю обиду, что испить мне довелось,
     "Берите, - говорю, - с меня довольно!"
     А та в ответ: "Ах, что-нибудь стряслось?
     Потише гражданин. Ну что вы?! Больно."

     "Прости мамаша, я ведь не со зла.
     Так нынче всё устроено судьбою.
     Везла она меня, да не свезла.
     А ты сиди себе спокойно. Бог с тобою."

     Уже остались где-то там, в далёком прошлом
     И лавка с бабкой и пижон и оба храма.
     И только мысли в черепушке всё о пошлом:
     Судьба - пресволочная дескать дама.

     Куда иду? Зачем? Кто б мне ответил.
     И книжка словно стыд горит в руке.
     Так, весь уйдя в себя и не заметил,
     Как ноги принесли меня к реке.

     Стою что призрак, ждущий некого удела.
     Всё то, чем грезил ты, не стоит и гроша.
     На гладь воды, с измученного тела,
     Как штукатурка осыпается душа.

     Рука разжата. Книжка ведь не кречет.
     Не полетит крича под небосвод.
     Туда, - на дно, - где чёт пойдёт за нечет.
     В сырую мглу печальных тёмных вод.

     Едва своё успела взять забвенья лапа,
     И я в одно смешал растерянность с виной,
     Как вдруг откуда-то услышал "Папа! Папа!
     Папулечка, спаси меня родной!"

     Привиделись ручонки, что тянулись
     Из чрева вод. И что-то брызнуло из глаз.
     Но рук моих они как-будто не коснулись.
     Прости мне Господи! Ведь это в первый раз.

     Всё кончено. Видение ушло.
     И вновь душа как мать Тереза кротка.
     Ты слышишь зов? То вопиет стило.
     Да-да...я помню...дома ждёт селёдка.

               ***

                Разговор по душам.

     Здравствуйте, дорогая урна!
                Как поживаете? Говорите прямо.
     Что-что говорите?
                А...жизнь что надо! Помойная яма!
     А знаете, милая урна,
                в этом мы с вами даже чем-то похожи.
     Тоже бывает, ради тряпки какой-нибудь,
                лезешь из кожи!
     Думаешь, вот она - истина,
                пред которой ничто не имеет значенья.
     Отнимите её и я вас уверяю,
                что не снёс бы такого мученья.
     Напялишь её на угловатое тельце,
                потаскаешь денька эдак три...
     А потом сорвёшь с себя в бешенстве
                и орёшь: "Чёрт тебя побери!"
     Скажите, дорогая урна,
                у вас наверное так не бывает, нет?
     Что-что? И в вашем шкафу, говорите,
                тоже есть свой скелет?!
     Плюётесь как чёрт знает кто?!
                Разбрасываете мусор по тротуару?
     Ага...не понимаете только,
                почему дворники не рады такому дару?
     Не обижайтесь на них, дорогая урна.
                Им ли знать, что у вас на душе.
     Нам - двуногим, тоже, знаете ли, бывает,
                так вот, запросто, навесят клише!
     Дескать, рожей не вышли и живёте не так!
                И всё-то у вас не как у людей!
     Человека ведь тоже, дорогая урна,
                может обидеть любой халдей.
     А меня, скажу откровенно,
            ваша преданность жизни завсегда потрясает.
     Осторожно. Вон, у вас, чей-то окурок,
                прямо с нижней губы свисает.
     Есть конечно и те ещё, привыкшие верить
                только лишь своему обанянью,
     для которых как в горле кость
            - наша с вами наполненность всякой дрянью.
     Вон там, Луна, видите? Заблудилась в кроне вишни.
                Я, мол, дескать, вся в цвету.
     Уважаю только чувств высоких слог
                и мирскую презираю суету!
     Ну и что?! А нам какое дело?!
           Будь она хоть принц заморский! Хоть звезда!
     В этой жизни каждый мыслит про своё.
                Не кладёт ворона яйца в два гнезда.
     А Луна...С неё и спрос. Ну что Луна?!
            Пусть она себе как пёс бездомный скалится.
     Час придёт платить по счёту и она
                до рогатенькой фитюлечки умалится.
     Мы же с вами, видит Бог, всегда полны.
            Пусть с душком нутро у нас. То дело вкуса.
     А что ходим по костям...в том нет вины.
                Хуже нет, чем выдавать себя за труса.
     Правда вдруг порой навалится тоска,
                как бывает в нехорошем сновиденьи.
     То ли замок тянет строить из песка.
              То ль кому помочь подняться при паденьи.
     А скажите, уважаемая урна,
          у вас иногда под ложечкой ничего не щекочет?
     А у меня, представьте, бывает.
              Вдруг защемит и сердце выпрыгнуть хочет.
     Так зайдётся - просто жуть!
          Пустите меня, кричит, дьяволы! Хочу на волю!
     Всё как-будто кого-то зовёт.
                Чёрт те знает...какую-то Машу или Олю.
     Много тут всяких в косичках рыжих
                чёрт те в кого влюбляются с дуру.
     Им бы конечно, пить кофий в Парижах,
                а они по "Макдонолдсам" портят фигуру.
     Вы тоже, дорогая урна, смотрю располнели.
               Вон, жирок на боках круглится безбожно.
     Что-что? Ах, три дня ничего не ели?!
                Берегите себя. Ну разве так можно!
     Нам ведь с вами, дорогая урна,
               в этой жизни столько сделать предстоит!
     Что такое?! Покачнулись вы. Вам дурно?
                Говорите, пробил час? Вас ждёт Аид?
     Ну не надо раскисать. Держитесь прямо.
                Обопритесь на железную трубу.
     Всё пройдёт. Вы не одна. У вас есть яма.
                И зачем, душа моя, гневить судьбу?!
     Глядите веселей. Для вас тут нету няни.
                Зато какой вокруг отзывчивый народ!
     Недолог час, ещё насыплет всякой дряни
                по самый верх утробы вашей от щедрот.
     Прошу прощения, но мне уже пора.
                Общенье с вами выше всех наград!
     Мне тоже жаль, что встреча так скора.
                Всего хорошего! Весьма. И я был рад.

               ***

     Она вошла без стука, как домой.
     Легонько так на цыпочки привставши,
     скользнула в дверь. Вдруг длинный и прямой,
     - какой то коридор открылся ей. Не увидавши,
     войдя со света толком ничего,
     она смутилась. Всё так незнакомо.
     Пошла на ощупь, тихо, вглубь него.
     А в голове одно: вот я и дома.
     Там - далеко - какой-то белый луч
     из темноты светил чуть зримой точкой.
     Как-будто как и прежде из-за туч
     хотел пробиться он, как лист, взойдя над почкой.
     Вдруг обернулась. Мысль одна пришла
     ей в голову. А если это знак
     - идти назад. Но выход не нашла.
     Не видно ничего. Кругом один лишь мрак.
     Пошла вперёд. Всё шла и шла на свет.
     И кажется конца не видно было.
     Как-будто чей-то исполняла здесь завет.
     И время словно сом во льду застыло.
     Но как легко! Вдруг тихо поднялась.
     И пола уж касаться не хотела.
     И сей же миг стремительно снялась.
     Быстрей. Ещё быстрей. ...И полетела.
     Сознание светло и мысль быстрее лани
     летит туда, где светом брызжет пустота.
     Скорей, скорей достичь незримой грани.
     Чтоб вновь начать всё с чистого листа.
     Всё ближе свет. Всё нестерпимей зренью
     его разлито всюду молоко.
     И вот уже едва заметной тенью,
     она вошла свободно и легко.
     Не в дверь. О нет! Та дверь осталась там.
     Но в некий символ вечного предела.
     И страх и боль оставив тем вратам.
     Теперь она божественна и смела!
     Перо - всего лишь инструмент. И будь оно
     острей чем самый острый шпиль, острей чем слово,
     то и тогда ему бы не было дано
     свободно описать всё то, что ново.

               ***

     Худое небо. Кислый скучный день
     Напоен влагой как не выжатая губка.
     Чего-нибудь поделать бы, но лень.
     Душа мутна, пронзительна и хрупка.

     Зачем-то голубь. Здесь. Совсем один.
     Стоит недвижно в булькающей луже.
     Быть может это ихний Насреддин.
     Его сознанье нашего не хуже.

     Бездомный пёс глядит в глаза. Ему видней,
     Кого лизнуть, кого облаять из прохожих.
     О сколько нам ещё отмерит дней
     Рука Небес, глухих и непогожих?!

     Когда бы знать. Вдруг нищий на углу.
     Сплошная рвань. Зачем?! В такую пору!
     Скорей пойди домой. Возьми иглу.
     Зашей костюм. В свою забейся нору.

     Но нет. Стоит упрямо как болван,
     С какой-то странной баночкой в руке.
     И мысль пришла: всех бед житейских караван
     Остался там - отсюда где-то вдалеке.

     А здесь - вот он, вот дождь, вот банка и тоска,
     Да пёс бродячий, с меткой в рваном ухе.
     Да мысль, жужжащая как муха у виска,
     Что всё, в одном для нас невыразимом духе
    
     Заключено, как целый мир в одном яйце.
     И что любая боль - лишь неизбежность.
     И что-то вдруг я уловил в его лице.
     Не скорбь. Не низость бытия. Но принадлежность.

     И нечто понял я, пускай ещё не до конца.
     И всё смотрел, любви прочувствовав науку,
     Как дождь, струясь, стекал с его лица.
     И дар вложил в его протянутую руку.

     Я шёл и думал: нет ещё восьми.
     Вот он стоит. Один. И нет угрозы.
     Так почему же, чёрт меня возьми,
     В душе моей фонтаном брызжут слёзы?!

     Забыл про всё. Про мокрый вечер и про лужи.
     И уж погода мне казалась хороша.
     И жизнь была забвеньем вечной стужи.
     Но плакал дождь. И плакала душа.

               ***

     Вы говорите: жизнь скучна. Что этот лист,
     В недобрый час сорвавшийся с берёзы,
     Навек погиб. Что ветра гулкий свист
     - Пустой обман и вызовет лишь слёзы.

     Что главное - покой. О том ли речь,
     Что рыба, де, не выползет на сушу.
     Что тело нужно смолоду беречь,
     Как некий дар. А может быть и душу.

     ...А что потом?! Предвиденный конец?
     С десяток лиц, взирающих уныло?
     Да памятник, как признанный венец,
     Всего того, что здесь с тобою было?

     И всё?...О нет, друзья! Оставьте этот тон.
     К чему налёт тоски? Ведь мы не в баре.
     И жизнь для нас не кисленький притон.
     Уж лучше балансировать на шаре.

     Вы помните ту девочку в трико,
     С картины Пикассо? О как же хрупка!
     Но как парит, немыслимо легко!
     Понять ли вам всю суть её поступка,

     Когда она, как некий символ божества,
     Всем существом тончайшего скелета,
     Вершит гармонию души, деля на два:
     Свой лёгкий мир и образ грузного атлета.

     О сколько в ней нервической души,
     Невыразимой может быть словами!
     Торгует грацией она не за гроши,
     Но за щепоть любви меж ней и вами.

     И труд её, пусть кто-то скажет - небольшой.
     И дар Небес расценит как потеху.
     Тому ж, кто видит не глазами а душой,
     Подобен он не приходящему успеху!

     Вы скажете, что это её хлеб.
     Что вас она моложе и игривей.
     Наверно так. Но средь других судеб,
     Её судьба мне представляется счастливей.

     Не буду утверждать. Здесь каждый чтит своё.
     И каждый видит мир в своих оттенках.
     Но, лучше что?! - нас вопрошает бытиё.
     Парить над ним, иль ползать на коленках?

     Тот лист, что уносился в пустоту,
     Храним рукой божественной опеки.
     Творец его узора красоту
     Запечатлел в зрачке своём навеки.

     И потому, друзья, нет повода стенать,
     Во всякий день неся хулу Небесной каре.
     Куда уж лучше с лёгкой грустью вспоминать,
     Ту девочку, плывущую на шаре.

               ***

     Природа ласкает глаз,
     Но снова молчит скворечник.
     Со смертью, как в первый раз,
     Танцует фокстрот сердечник.

     Ему ли не знать все па,
     Все выверты сей старухи.
     А что у неё стопа
     Не как у людей, то слухи.

     Хоть он на неё кладёт,
     Но та не даёт покою.
     Сегодня она ведёт,
     Прижавшись к нему щекою.

     Щелчком выбивает такт.
     Подмигивает игриво.
     На всё у неё контракт
     Давно уж готов. Не диво,

     Что к людям она как босс,
     Приходит всегда без спроса.
     И чешет костяшкой нос,
     Хоть нет и в помине носа.

     Разрушив его домен,
     Чью память хранит аорта,
     Подарит ему взамен
     Костюмчик иного сорта.

     Не жмёт и почти что в рост.
     И это уже отрадно.
     А что как изделье прост...
     Так незачем. Ну и ладно.

     О как предсказуем мир,
     Где каждый нежнейший хрящик,
     Судьба, точно тот факир,
     Насытившись, прячет в ящик.
 
     А этот, смотри ж ты, не стал,
     Залогом её реестра.
     Все живы и пуст пьедестал.
     Не надо сейчас оркестра!

     Вон он приоткрыл глаза
     И будто отдёрнул ногу.
     Ну вот, уж пошла слеза.
     Не умер и слава Богу.

               ***

     Ах роща - души узор!
     Берёзки, что те невесты,
     Так чудно ласкают взор,
     Контрастом своей бересты.

     Их ножки - кордебалет.
     Ах, надо ж, взялась кукушка
     Мне прочить так много лет.
     Ну хватит. Какая душка!

     Не слышно нигде пилы.
     Лишь ветер шуршит немножко.
     Грибочки, как вы милы!
     Ступайте ко мне в лукошко.
    
     Вот ландыш, в зените дня,
     Раскланялся мне учтиво.
     Ах можно ль ему меня
     Так нежить?! Ну что за диво!

     И я, довольный судьбой вполне,
     Скажу: О други! Не надо хлеба.
     Я сыт уж тем, что воздарит мне
     Союз гармоний земли и неба.

     Но чу...всё померкло: берёзки, лилии.
     Ну что со мною? Ужель я спал?!
     И нет здесь больше нигде идилии?!
     И нету рощи?! И сон пропал?!

     Гляжу и не верю. И сердце не радо.
     Вокруг лишь пеньки да голая плешь.
     Ты говорил: мол, другого не надо?!
     Открой рот пошире. На ка вот - ешь.

     Зачем?! Какой чертовщине в угоду?!
     Не хочу ничего, ничего принимать!
     Прошу одного лишь: отдайте природу!
     И в Бога вас душу такую то мать!

               ***

     Вспомнилось вдруг мне так сладко. То было давно.
     Золотистым дождём первозданно ложась мне под ноги,
     Старого вяза, стоящего там - под окном, осыпалось руно,
     Устилая собою и яблочный сад и траву и тот дом у дороги.

     Я стоял и смотрел, зачарованный, будто в немоте,
     Как кружится листва в водопаде божественных грёз.
     И казалось, весь Мир вторит этой предвидческой  ноте.
     И не будет отныне ни зла в нём, ни горя, ни боли, ни слёз.

     Всё сбылось. Нет ни горя, ни зла, и слеза по щеке не катится.
     Жизнь прошла, как роса поутру. Но всё так же чего-то мы ждём.
     Только вот что...всё чаще приходит ко мне, то ли в яви, то ль мнится,
     Старый вяз из далёкого детства, с золотистым как осень дождём.

               ***

     Говорите, что вечер хорош?
     Дайте горькой, да пива в пару.
     Да возьмите какой-нибудь грош,
     За разбитую мной стеклотару.

     Нынче я при деньгах. Потому,
     От меня вам не будет убытка.
     Но скажу только, пить одному,
     Здесь - в дыре - настоящая пытка.

     Может там - в преисподне, - где дно,
     - Черти так же шмаляют меж делом.
     Поминать эту нечесть грешно,
     Но и мы ведь здесь тоже не в белом.

     Что не весел, лохматый бродяга?
     Твой хозяин уж верно, - того.
     Да, браток, жизнь - такая бодяга...
     Что хоть вой, коль в душе никого.

     Дай ка друг, обниму тебя нежно.
     Лобызну в твою скучную бровь.
     Жаль мне только, что всё неизбежно.
     Эта жизнь, эта смерть и любовь.

     Пропади оно всё. Эти речи,
     Что из нас вылетают как шлак,
     Из какой-нибудь доменной печи.
     И свистящий над ухом кулак.

     И тоска. И веселье без меры.
     И промёрзший задрипанный плёс.
     И слепая несдержанность веры.
     И тот грешник, что жизни не снёс.

     Тянем в рот мы здесь всякую гадость.
     Всякий вздор, точно те малыши.
     Но понять ли нам тихую радость,
     Всё видавшей собачьей души?!

     Без фальшивых соплей. Без обмана.
     Без напыщенных правильных фраз.
     В прощелыжном чаду ресторана,
     Не гульнёшь, как в последний свой раз.

     Тебе, дружок, тоску хмельного брата,
     Увидеть здесь, конечно, не впервой.
     Что ж делать, человек с времён Пилата,
     Порой исторгнет из себя собачий вой.

     Ты простишь мне мою безнадежность.
     Мне об этом поведал твой хвост.
     За тебя, моя глупая нежность,
     Поднимаю сегодня свой тост!

     Кубок мой - не намольная чаша.
     Настоящий, гранёный стакан!
     Как вся жизнь неотмытая наша.
     Что он знает, - бармен-истукан?!
    
     Только то, что природа красива?
     Впрочем, вечер и вправду хорош.
     Дай ка братец, вдогоночку пива.
     Вот за эту, - за мамину брошь.

               ***

     Тоска! Который день уж тщетно жду,
     Когда придёт она - моя царица муза.
     Бог видит, что мне легче снесть нужду,
     Чем не тащить её пожитков груза.

     О как же сладостно нести сей чудный крест,
     В долине грёз, забыв про всё на свете,
     Когда её мне указует милый пест,
     На очертания в чуть зримом силуэте.

     "Туда. Ступай туда" - её услышу голосок.
     И уж готов нестись на крыльях счастья,
     Невесть куда, от мира на часок,
     Томимый жаждою великого причастья.

     О как горит душа! Зову её: "Приди!
     Не дай истлеть в костре земного хлама.
     У нас с тобой всего так много впереди.
     Так покажись, прелестнейшая дама."
   
     Как мерзкий тролль колдую у окна.
     Рассечен сумрак тёмного жилища.
     И вот в ночи вдруг появляется она.
     Мой ангелок. Моих фантазий пища.

     Лица изящные черты. Надменный взор.
     Всё как всегда. Небрежная улыбка.
     И жест головки, как бы мне в укор.
     Что дескать надо же...опять попалась рыбка.

     Прошу о снисхожденьи: "Я весь твой.
     Позволь припасть к ногам твоим, царица!
     Смотри же, вот он - мёртвый я, хоть и живой.
     Что жизнь мне без тебя?! Души темница."

     Хочу сказать ещё, но кисть её руки,
     Как некий щит мне прикрывает губы.
     И я молчу, отвергнув речи, вопреки,
     Своим страстям. Слова бывают грубы.

     "Молчи же дурачок. Всё знаю я и так.
     Твоя печаль по рифме мне известна.
     И хоть в моих предположеньях ты простак,
     Твоей души напористость мне лестна."

     И вдруг меня целует прямо в лоб.
     Конечно я нисколько не смутился.
     Напротив же, повёл себя как сноб,
     Который вдруг с невинностью простился.

     "Прощай мой друг. До будущих свиданий.
     - Сказала муза. - Это ли беда,
     Что ждёт тебя бессмысленность блужданий."
     И в тот же миг исчезла навсегда.

     Стою и мысль пришла ко мне: такого блага,
     Как творчество - ни купишь ни продашь.
     В одной руке: как тёплый хлеб - бумага.
     В другой: как нож столовый - карандаш.

     Союз их двойственный поистине прекрасен.
     И верю я, что муза не права.
     И труд мой вдохновленный не напрасен.
     ...Но почему так жгут её слова?!

               ***

     Исполнен мир прелестнейших ланит.
     Но пробьет час, и встанет жизни проза.
     И вот уж оголённый нерв саднит.
     Не в пальце, нет, но в сердце, как заноза.

     И плачешь ты, уткнувшись в старый тын,
     Пустив слезу в свои худые вежды,
     Но не об том, что некий сукин сын
     Послал "по матушке" тебя, но за надежды,

     Которым сбыться в должный час не суждено.
     За то, что в чувственность души уже не веришь.
     За то, что пошлости пригублено вино.
     За то, что всех аршином общим меришь.

     Хоть нет друзья поверьте уголка
     В душе моей, где не было бы шрама,
     Что писан именем поганого полка,
     - О как же трудно снесть иного хама!

     Забыть? Смириться? Всё принять как есть?
     Но нет, друзья,...моя душа не той породы.
     Ещё тоскует в ней как падчерица, честь,
     Изменчивой, но не всеядной моды.

     О как же нам прервать порочный круг?!
     Чтоб жизнь взошла как колос светлой новью.
     Оковы пошлости дано нам снять не вдруг.
     Но можно умалить нам их любовью.

     По капле, по чуть-чуть, точа их день за днём.
     В конце-концов придёт, я знаю, время,
     Когда падут они под чувственным огнём,
     И с наших душ слетит их злое бремя.

     И скажем мы: "Вот братья все мы тут.
     И нет нужды плевать в глаза друг другу."
     И видит Бог, что гнёт житейских пут
     Не сотворит нам всем недобрую услугу.

     Иллюзии? Обман? О да, всё так и есть.
     Но как же хочется друзья мне в это верить,
     Что те пороки, коих в нас, увы, не счесть,
     Уж никогда векам грядущим не примерить.

               ***

     Постичь ли нам всю обнажённость бытия?!
     Не всё ль равно, пред миром тем, пред миром этим.
     Пройдя весь длинный путь, ни вы ни я,
     Скорей всего её и не приметим.

     Зашторена она от наших глаз,
     Как яркий свет хламидой всякой дряни.
     Бежим мы от неё во всякий раз,
     Как мокрый карапуз бежит от няни.

     Зачем? Ужели что-то с ней не так?!
     Она страшна? Уродлива не в меру?
     Когда и жизнь ценой всего в пятак,
     Нужда ли в том, чтоб гнать любовь и веру?!

     Припомним вдруг из детства что-нибудь.
     Была ли грусть в ту ласковую пору?
     Ужель тогда тоска саднила грудь,
     И жизнь взывала к едкому укору?

     О нет. Я помню всё. То было так давно.
     Рассвет, кровать, горшок с геранью на окошке.
     Из радио какая-то кадриль. Не всё ль равно.
     И зайчик солнечный, как пленник, в супной плошке.

     Как лёгок взгляд младенческой души,
     На всё вокруг, что есть в подлунном мире!
     Сколь не ищи - и в самой гибельной глуши,
     Найти ль того, кто в детстве звал к сатире?!

     Лишь радость звонкая, да вечный свет добра.
     Да светлая печаль ещё быть может.
     Но не из тех, что там - за бруствером ребра,
     Как кисть брусничную, тайком вам сердце гложет.

     О как звонка литавров детства, медь!
     Желанье жить, творить и удивляться.
     И ничего помимо ссадин не иметь.
     И в каждый лист трепещущий влюбляться!

     Вот там - вдали от нынешних невзгод
     Лежит ответ. Теперь мы всё забыли.
     И вот душа, как старенький комод,
     Покрыта злом, как толстым слоем пыли.

     Туманен взор. За горечью обид,
     Не разглядеть того, что нам даётся.
     Едва взглянув на наш унылый вид,
     Судьба презрительно в лицо нам всем смеётся.

     О как же стыдно быть, друзья, изгоем дня!
     Смотреть на мир с тоской, кривясь от боли.
     И не увидеть за золой того огня,
     Что в нас горит. Его великой роли.

     О дай же нам судьба не дюжих сил,
     Чтоб встать с колен над пошлостью и гнилью!
     Ещё теперь бы я у Бога попросил
     Вести к достатку нас. О нет, не к изобилью.

     К достатку совести, ума и рассужденья.
     Всего того, чего сейчас не достаёт.
     Ты знаешь Господи, как тяжек страх паденья?
     И всё ж душа порой так трепетно поёт.

     Возьму горбушку. Посолю. Открою фляжку.
     За всё хорошее! За вас! Горька вода!
     Ещё дай Господи, зелёную стекляшку.
     Смотреть на Мир в неё, как в давние года.

               ***

     Ах куда же, скажи, ты ушла, безмятежная юность моя?!
     Отцвела, точно тот василёк, в безнадёжно загубленном лете.
     Разгадал сто загадок, что жизнь поднесла, но скажу не тая,
     Что отдал бы сейчас за немудрость тех дней всё на свете.

     Нынче снилась мне мама. Всё как в яви. Что её больше нет.
     Что не будет отныне родней для меня на Земле человека.
     Что разорвана связь, как тугая струна, мною прожитых лет.
     Что в любом из миров не найти мне покой в век от века.

     Непосильное чёрное горе как кинжал в мою душу вошло.
     И такая тоска разлилась, какой прежде ещё не бывало.
     И уж смерть распростёрла повсюду тугое как парус крыло.
     И рыдал я в том сне, как мальчишка в своё покрывало.

     Но окончен сюжет. Я проснулся. Боль тихонько ушла.
     Присмирела душа, что как зверь в своей клетке металась.
     Всё унесено вдаль. Нет ни смерти. Ни её ледяного крыла.
     Лишь тоска в моём сердце как заноза одна и осталась.

     Сон иссяк как свеча поутру, но душа словно бездна пуста.
     Жизнь по капельке вновь наполняет собой мои сонные веки.
     Жизнь и впрямь хороша. Только вряд ли вам скажут уста,
     Как тревожно и суетно ей в этом вечно больном человеке.

     Под струёю холодной воды сна остатки упрямо сгоню.
     Чтобы жизнь поддержать, выпью чай, приготовлю омлет.
     А тоска...то всего лишь приправа к моему несолёному дню.
     Да ещё может быть потому, что и мамы давно уже нет.

               ***

     О как горька в саду моём калина!
     И надо ж было нынче ей зацвесть.
     С небес звучит протяжно песня клина.
     Да так звучит, что грусть её не снесть.

     О чём поёт нам хор тот журавлиный?
     Ужель о том, что юные года,
     Пронесшись раз над солнечной долиной,
     Уж не вернутся больше никогда?

     Смотрю в глухое небо словно в вечность,
     Что мнится мне и думаю о том,
     Что этой нашей жизни быстротечность,
     Не отложить как завтрак на потом.

     О Мир! Что сделал здесь я для тебя?!
     Чем поразил твоё воображенье,
     Ни в крайности впадая, ни любя?
     Пока что за душой - лишь желчи жженье.

     Стремлений чистых трепетный огонь,
     В потуге дней заболтанный словами.
     Да самоедство, крепкое как бронь.
     Да дикий страх сшибиться головами.

     Ну вот и всё, чем полон мой багаж.
     Как посмотреть. И то уже не мало.
     Да вот ещё...порой в моторе раскордаж.
     Ах сердце...что же ты, дружочек, так устало?

     Ещё твержу с упёртостью ботинка,
     Что де придёт ещё и мой черёд.
     Но жизнь уже, как старая пластинка,
     Трещит, шипит и за душу берёт.

     Когда-нибудь приду я к пониманью,
     Своим умом иль милостью божка,
     Что всяк из нас обложен некой данью.
     Но не теперь. Ах как трещит башка!

     Унёсся хор певучий словно в вечность,
     В душе моей оставив лишь тоску.
     Да тёплую щемящую сердечность,
     Что катится слезинкой по виску.

               ***

     Как легко начертал нам Творец
     Эти реки, холмы и долины!
     Там где пня теперь ровный торец,
     Шелестели дубы-исполины.

     Что им снилось в дремучих их снах,
     В нестерпимо звенящую просинь?
     Может быть как пустынный монах
     Прославлял одиночества осень.

     Или как косари на лугу,
     Преуспевши и делом и слогом,
     На небесную зарясь дугу,
     Баламутили девку под стогом.

     Было всё в их предвидческом сне.
     И шальной шеромыжник удальный,
     Что разгульно поёт о весне.
     И тоскливый напев погребальный.

     Только лишь в этом дивном краю,
     Не расчуяли, с ветрами споря,
     В своём собственном диком раю,
     Неземного, стократного горя.

     О, попомнишь ещё, человек,
     Эти дикие, страшные вопли,
     Когда тьмы оголтелых калек
     Мир погрузят в кровавые сопли!

     Что ж...веди свой отсчёт, бытиё.
     Да узрит просвещённая глина,
     Как безжалостен облик её
     В первозданном зрачке бабуина!

               ***

     Ах, душа...как же мило тебе,
     Даль узрев, в этом мареве звонком,
     Жизни путь не вверяя ходьбе,
     Всё кружить по полям жаворонком.
 
     Вон кузнечик, как истов скакун,
     Изумлённо привстал на травинке.
     В лёгком шёлке невидимых струн
     - Паучок, со знаменьем на спинке.

     Стайка мошек, как некий косяк,
     Входит в заводь незримого моря.
     Отзвук счастья для них не иссяк.
     Нет в их душах ни чуточки горя.

     Вот и бабочка, словно душа -
     Так бескрыла в падучем полёте,
     Завершает свой путь не спеша!
     Верю я, вы её не убьёте.

     Всё что есть в этом чудном краю,
     Я как память возьму в свою душу.
     Ничего от тебя не таю.
     И ни что я в тебе не нарушу.

     Добрый Мир мой...прибудь же всегда,
     В своей трепетной искренней нови!
     А что шлындит за мною беда,
     ...Не взыщи. Ведь мы братья по крови.

               ***

     Жизнь, люблю я тебя и хмельною,
     За полынный с горчинкой вкус.
     Нынче месяц в друзьях со мною.
     Ах подлец - белощёк да рус!

     Нам ли с ним горевать о прошлом,
     Лбом уткнувшись в опавший клён,
     Разрыдавшись в признаньи пошлом,
     Что теперь уж не так силён?!

     Что и жизнь так нелепо и скоро
     Пронеслась как ночной экспресс.
     Мне ль страшиться чужого укора:
     "Прожил зря, да не в ком не воскрес!"

     Так за это ужель я не в праве,
     Размахнуться да рюмкой об пол!?
     Да вогнать в пасть крикливой ораве,
     За трезвоны осиновый кол.
 
     Что ж живьём вы хороните, черти?!
     Иль и вправду нашло что на вас?
     Я быть может, ребята, для смерти,
     Финский нож в голенище припас.

     А ты знаешь, месяц братишка...
     Смерть ещё не девятый вал.
     Жаль, что жизнь не даёт излишка.
     Вот бы был для души карнавал.

     Нам ли думать о смерти?! Ну же!
     Я доволен своей судьбой.
     В той вон, видишь, дрожащей луже,
     Мы в обнимку идём с тобой.

     Пусть недолго и всё ж мы были.
     Будем снова в созвездии Бык.
     Там, за кромкой межзвёздной пыли,
     Кто-то кажет нам свой язык.

               ***

     И в тяжкий день иных страданий
     И в светлый праздник торжества,
     Сложу из тысяч мирозданий
     Единый образ божества.

     Пусть бог мой будет неподкупен.
     Но прочих милост во сто крат.
     И в суе праздной недоступен.
     И сверх не требует наград.

     Воздаст мой бог своей рукою
     Всему, где жизнь сменяет тлен.
     И спросит всяк с него покою,
     В конце пути, склонив колен.

               ***

     Я хотел бы забиться в щель,
     Тараканом, клопом безродным.
     Нет, во мне говорит не хмель.
     Просто быть не хочу угодным,

     Всякой сволочи, что смеясь,
     Тычет пальцами прямо в душу.
     Можно жить и всего боясь,
     Только знайте, что я не трушу.

     Я устал изрыгать слова,
     Что нередко так схожи с бранью.
     Вам обрыгла моя голова?
     Или вам подавай баранью?!

     Чтоб гляделось на всё в упор,
     Безразличным и тусклым взглядом.
     Тот вон, с патлами - просто вор.
     А попробуй, присядь с ним рядом!

     Как же стыдно что всякий хлам,
     Что бросает нам жизнь под ноги,
     Мы оценим всерьёз лишь там -
     Под распятьем, в конце дороги!

     Мне б по сути не жаль гроша
     За щепотку душевной ласки.
     Но волчонком глядит душа
     Из-под сытой скривлённой маски.

     Можно ль думать всё об одном
     - Где конец у житейской драмы?!
     Был один, что забылся сном,
     В той дыре, на руках у мамы.

     Как и прежде, воловий глаз
     Всё глядит в пустоту пещеры.
     Тот видать ни кого не спас,
     Для кого не все кошки серы.

     Отчего ж позабыт и слаб,
     На раскисшей земле убогой,
     Всё чего-то ждёт глупый раб,
     От метели укрывшись тогой?!

               * * *

                Сон.

     Часть первая.

     С небес, как китайский наместник, безброва,
     Вращаясь, плыла золотая корова.
     Из тёмной заоблачной пасмурной дали,
     Спускалась она сверху вниз по спирали.
     И воздух был густ и наполнен величьем.
     И слышался страх в щебетании птичьем.
     И лёд окатил меня словно из душа,
     Когда предо мной её выросла туша.
     Шёл огнь голубой из коровьих глазниц.
     Вдруг смолкло всё разом. И пение птиц.
     И шелест листов и травы колыханье.
     И камнем в груди моей встало дыханье.
     И тело обмякло и сделалось гибким.
     И потом покрылось холодным и липким.
     Вдруг вымя коровье раздулось как грелка.
     Сосцы задрожали противно и мелко.
     И млеко пошло вдруг тугими струями.
     И с млеком вдруг хлынуло нечто слоями.
     И глаз эту правду принять отказался.
     Но страх всё сильней в моё сердце врезался.
     Горохом наружу посыпались черти.
     "Бог милостив - всплыло вдруг - вот и не верьте!"
     И бесы меня с двух сторон обступили
     И за руки взявши меня, завопили.
     Невнятный писклявый их голос до дрожи
     Пробрал мою душу. Как-будто без кожи
     Вдруг я оказался. Лениво, без спешки,
     Из ануса вылез сантехник Потешкин.
     И встав предо мною в глаза мои глянул.
     И я как ошпаренный тот час отпрянул.
     Явленный чрез анус вдруг мне улыбнулся
     Кривою ухмылкой. И я содрогнулся.
     Он пальцем костлявым по воздуху шаркнул,
     И ворон раскатисто с дерева гаркнул.
     Тут гроб предо мною тот час очутился.
     И я, сняв одежды, в тот гроб опустился.
     И голым клубочком в том гробе свернулся,
     Как некогда в чреве. Явленный коснулся
     Перстом своим длинным ужасного гроба,
     И эта постель моя, точно утроба,
     Сдавила мне плоть и хрящи затрещали.
     И душу, что все мои члены вмещали,
     Толкнула наружу какая-то сила
     И жизнь, что была до сих пор, погасила.
     Сантехник Потешкин достал папироску
     И спичкою чиркнул немедля о доску
     Проклятого гроба. Затем испражнился.
     Сказал: "Йё-хо-хо!" и волчком закрутился.
     Душа же, что вышла из мёртвого тела,
     - Над гробом оставленным тихо взлетела
     И встала, невольно за всем наблюдая,
     Что далее будет, в душе же, гадая.
     Сантехник Потешкин уже не крутился.
     Он взглядом в меня всё сжигающим впился.
     И взгляд его был нестерпим, как громада,
     Нависшая грозно над пленником ада.
     Потухших далёких костров дуновенье
     Пахнуло в лицо мне и в то же мгновенье
     Ужасная дикая боль мою душу
     Пронзила насквозь, точно спелую грушу
     Отточенный нож разделяет на доли.
     Подобной при жизни не ведал я боли.
     Казалось, что будь снова я в своём теле,
     Раздавлен конём иль на смертной постели,
     С кинжалом в груди, иль разорван на части,
     - Не в счёт бы пошли мне все эти напасти!
     И мысль вдруг пришла ко мне: боль то - навеки!
     Не там, в том несчастном земном человеке,
     А здесь. И рассудок мой вдруг помутился.
     ...Шар, чёрный как сажа по небу катился.

     Часть вторая.

     Не знаю, как долго мной дрёма владела.
     Когда ж я очнулся, - увидел, что тело
     Лежит в своём гробе, увы, как и прежде.
     Подумалось: нет больше места надежде!
     Но что-то здесь было не так, не привычно.
     Всё зримое глазу тут было статично.
     Покой и порядок царили повсюду.
     И глаз, уж привыкший к бесовскому люду,
     - Теперь отдыхал. Как наместник безброва,
     Исчезла навек золотая корова.
     И тот, кто под маской чужою скрывался,
     - Пропал без следа. И прах не остался.
     Утихла и боль. В предвкушеньи особом,
     Как призрак безгласный парил я над гробом.
     И тишь отовсюду лилась как вино
     И тот час печалью ложилась на дно
     Бесплотного мира. Вдруг вижу я: муха,
     Стремится наружу из мёртвого уха.
     Вскарабкалась наверх, покинула тело.
     И плотью живою над гробом взлетела.
     Достигнув в мгновенье бесплотного духа,
     Чем был я теперь, эта странная муха,
     На грудь мою села, исполнена власти.
     Вдруг вырвалось нечто у мухи из пасти.
     Слова, едва слышимые иль бормотанье,
     Послышались мне вдруг. Уж то испытанье
     - Расслышать в мушином жужжаньи тирады.
     Но странно,...казалось что нету награды,
     Весомее той, что несут эти звуки.
     И муху я взял в невидИмые руки
     И к уху поднёс. И услышал: "Осанна!"
     О чудная речь! Сколь звучна и желанна!
     И плоть бестелесная стала упруга.
     И соком налилась вечернего луга.
     И счастье, какого не знал я при жизни,
     Пришло вдруг нежданно как праздник на тризне.
     И каждый мой член вдруг наполнился светом
     (Хоть был он как прежде невидим при этом.)
     И вечность, без времени и без границ,
     Как слёзы текла из отверстых глазниц.

               * * *

         Игрушечный вертеп.

     Бумажные ослик и овцы и мул.
     Бумажный вол с нарисованным взглядом.
     Младенец в яслях уже уснул.
     Мария тут же с младенцем рядом.
    
     В пещере этой покой и уют.
     Никто тревожить их здесь не будет.
     Лишь дети тихо в хорах поют,
     О том, что сердце печаль забудет.

     О том, что жизнь одолеет смерть.
     О том, что ирод детей не тронет.
     Что кто-то снова в земную твердь
     Зерно любви восходя уронит.

     Волхвы смотрят ввысь, туда где звезда.
     Их спины согбенны, а лица...
     Полны красоты. Так бывает, когда,
     Всё пьют и не могут напиться.

     Дары их скромны, как вода или хлеб.
     А в яслях постель из овчины.
     Наполнился светом весь старый вертеп
     Всего от одной лишь лучины.

     Бумажные ослик и мул и волы...
     Всё здесь преисполнено чуда.
     И старцы, цигеек откинув полы,
     Кладут подношенья на блюда.

               * * *

      На смерть Иоанна Крестителя.

     Внесли в покой главу на блюде.
     Сбылось. Повержен Исполин!
     Изыскан стол. Все яства в груде.
     В свечах горят плоды маслин.

     Хозяин хмур. Жена в восторге.
     А воздух сочен и упруг.
     Смеясь, сошлись на страшном торге.
     И вот уж бедствий замкнут круг.

     Вот в танце взбалмошном хозяйка
     Порхает словно стрекоза.
     И вдруг к главе: "Что скажешь? Дай-ка,
     Теперь взглянуть в твои глаза.

     Ужель твой Бог тебя покинул?!
     Как видишь, я была права.
     Я на пиру. Ты мёртв и сгинул."
     ...Но улыбается глава.

               * * *

     О как хотел бы я не верить снам!
     Не верить их жестокому обману.
     Но я лишь чёлн, плывущий по волнам,
     Житейских вод, поддавшись урагану.
 
     Что мне судьба?! Случайный огонёк,
     Чуть видимый вдали, сквозь жизни пену.
     Увы, в тумане дней он так далёк!
     А чёлн грозит пропасть, свалившись к крену.

               * * *

     Клокочет мёртвая вода
     И время крошится как булка.
     И дни, отлитые в года,
     Звенят пронзительно и гулко.

     По медным лбам колоколов,
     В бессильной злобе бьёт подстрочник.
     И острия тупых углов
     Насквозь пронзают позвоночник.

     Как тяжек вздох и давит грудь,
     В тугой, стесняющей обновке.
     Мы как всегда начнём свой путь
     На полупьяной остановке.

     Что ждёт в пути? Не всё ль равно,
     Какие будут нам примеры.
     Для нас - незрячих, уж давно,
     И на свету все кошки серы.

               * * *

     Ах, тоска! В сером сумраке дня,
     В ту страну, где глухие отроги,
     Ты несёшь как былинку меня,
     Чтоб стряхнуть чёрной даме под ноги.

     На лице равнодушном вуаль
     Расплылась кружевным опереньем.
     И в зрачках бесконечная даль.
     В них мгновенье летит за мгновеньем.

     Как давно в своих призрачных снах
     Вижу я эту даму в вуали.
     Зеркала под сукном на стенах
     Шепчут мне: "Всё былое умали.

     Снег с перстов отряхни. Растворись,
     В необъятной и зыбкой печали.
     Всё,что было, забудь и смирись."
     В сумрак дня петухи прокричали.
    
     Но не внемлю я голосу снов.
     Жизнь моя - дорогая сестрица...
     Для того ль каждый день твой так нов,
     Чтоб расчуять, как носик вострится?!

               * * *

     Вы говорите нет готовых форм!
     Во всём нужны искания и пробы.
     И человек, как есть, всего лишь корм,
     Для ненасытной вечности утробы.
    
     Ну что ж...пусть так. Неясен свиток дней.
     И пусть душа порой бывает ленна.
     Но всё ж любовь, светящаяся в ней,
     Как крюк, в стене торчащий - неизменна!
    
               * * *

     Здесь, где в силе человечек,
     На крюках порой висят,
     Тушки птиц, коров, овечек
     И молочных поросят.

     Пусть пугливы мы и малы,
     Зато хватки точно спрут.
     И бесспорно наши жвалы
     Всё на свете перетрут.

     Только мир устроен сложно.
     И непрочен наш приют.
     Там же, где живут безбожно,
     В день не всякий подают.

     Может там - в незримой дали,
     Где мгновенье длится век,
     Уж к столу того подали,
     Кто зовётся "человек".

               * * *

       Юбиляру. Посвящается товарищу.

     Ну что ж, мой друг... тебе уже полтинник!
     И лет былых уж больше не вернуть.
     Пусть будет жизнь сладка как спелый финик!
     Пусть лёгким будет твой дальнейший путь!
    
     Пускай тебя минуют все печали!
     Дай Бог и плоть от тлена уберечь!
     И чтоб тебя не часто огорчали
     Плоды любви, в свой час свалившись с плеч!

     Чтобы рука злодейка не устала
     Вести подсчёт, бумажками шурша!
     И чтоб стакан как надо поднимала!
     Да не один! ...Но главное - душа!

     Пускай она всю жизнь парит как птица
     Над суетой безумных наших дней!
     Когда взгрустнётся, - пусть развеселится!
     Но и грустинка пусть останется при ней!

     Мы за тебя поднимем все бокалы!
     И грянет тост. И выпьем не спеша.
     Пусть будет всё! Достаток небывалый!
     И плоти зов! ...Но главное - душа!

     И сколько б лет ещё не пролетело, -
     Душа твоя пусть будет молодой!
     Пусть будет по плечу любое дело!
     И пусть вино не будет нам водой!

               * * *

     Ещё одна ступенька здесь пройдена была.
     У ангела печали расправились крыла.
     В свой край - незримый, дальний - он душу унесёт.
     А плоть, на смертном ложе, ни что уж не спасёт.
     Да и спасать не нужно забытый всеми хлам.
     Его сей час же крысы растащат по углам.
     Ещё одна ступенька здесь пройдена была.
     ...Из глаза голубого слезинка поплыла.

               * * *

     Не привыкайте к счастью никогда.
     Оно уйдёт, распахивая двери.
     И с вами вновь останется беда.
     И вы снести не сможете потери.

     И снег тот час вам душу заметёт.
     И лёд отныне будет в вашем доме.
     И древо жизни больше не взрастёт.
     И почернеют фото все в альбоме.

     Гоните прочь его безжалостной рукой,
     Сколь не был б тяжек грех того изгнанья.
     А что останется, - то плата за покой.
     Блаженны те, в ком счастья нет познанья.

     Там где душа навеки опустела, -
     В обратный путь не ходят поезда.
     А просто быть несчастной не хотела.
     Не привыкайте к счастью никогда.