(Светлане Аникановой)
Однажды ты нарисовала сад,
Как древности приют,
Из криптомерий
Слагался сад.
И думалось – по вере:
Кто встретится – тот будет друг и брат.
Ну что ж – входи.
Другого нет пути.
Пусть кажется, он только нарисован,
Но на меня уже глядели совы…
И я не знаю: кто ещё следит.
Я повторяла: текст и ткань – одно.
С меня струится текст, объятый белым.
Я соткала его, как полотно,
Но ни во что другое не оделась.
Та, не Елена, – время распускать?
По ниточке, по строчечке, по букве?
Но в чём останусь? Что о чём ни трать,
Но, знаешь, я жалею даже рухлядь.
Ведь выкинешь – и негде будет взять.
А я хотела просто так стоять,
Ни с кем не говорить, не мыслить злое,
И просто что-то вроде сухостоя
В твоём лесу собой изображать…
Изобразить смогу и водопад…
Вскипают облака под небесами.
Зачем камней мы столько разбросали?
Вот собирай теперь – бреди назад…
Мне в голову пришло, что не взойдут
И не дадут плода сырые камни:
Пока лежат – ты сеятель минут,
Когда поднимешь бренными руками,
То и поймёшь: они поныне тут…
Определишь: где запад, где восток?
Восток течёт, а запад западает.
Над югом – фея лишняя летает:
В глазницах у неё цветёт цветок…
Оккам сказал, что феи – чепуха,
По ним погоду не определяют.
Цветков не бойся – я же повторяю
По ним слова, цветущие в веках.
Зачем в груди такой набат и страх
Того, что время, тлея, умудряет?
От пепла не ослепнешь – это миф.
И были зрячи жители Помпеи
В последний миг. Но, голову схватив
Руками – так они окаменели.
А стоило отплыть, пока прилив…
Я помню: был какой-то странный год.
Не осветило лица новогодье,
Никто не одевался по погоде,
А моду – кто же знает наперёд.
Мы пили кофе. Пили крепкий чай.
И снова кофе. Думая, что это,
Конечно, не спасёт ещё планету,
Но сонность мысли сможет раскачать.
Не плач при детях: дети плачут так,
Как мыслят.
Мы – разводим кровь и слякоть
В сухой воде.
Огонь – наш вид и знак.
Но, если нет детей – ты можешь плакать.
Не суйся в ад – там страшно и темно.
Зачем туда идти вперёд обиды?
Здесь криптомерии и всяческие виды…
Когда проснёшься – не гляди в окно:
Там застит дым, там гибель Атлантиды!
У «них» – кино, вино и домино…
Не бойся «их» – и подойди поближе.
Тебе признаюсь, что тебя не вижу:
Лишь только этот мрак,
пролитый мной
И в нём твой свет. Но ты сама не знаешь,
Что светишь.
Дуализм не отрицая,
Мы будем жить, пока заведено.
…Однажды ты нарисовала сад.
И мы с тех пор вдвоём ещё блуждаем
В твоём саду.
Мне кажется, я знаю,
Что я мертва – не выйду, не найдусь.
Что это – Вечность.
Что тебя теряю…
Но всё изображаю просто грусть…
(24.12.2022 г.)
Сад криптомерий - поэма
© Copyright: Юлия Моркина, 2023
Свидетельство о публикации №123011508134
Свидетельство о публикации №123011508134
Рецензии
Вот ежели по-простому, по-деревенски сказать, то поэма эта — сильная, мудрёная и с настоящим нутром. Не из тех, что прочёл и забыл. Она не про случай какой-то отдельный, а про то, как человек забрёл в слово, в память, в тоску, в свой какой-то лес душевный — и уж сам не поймёт, живой он оттуда выходит или уже только тенью бродит.
Сила её в том, что тут всё не просто для красоты наставлено. И сад, и ткань, и текст, и камни, и пепел, и дым, и свет — всё между собой сцеплено. Сперва вроде сад как приют, как место, где «друг и брат», а потом глядишь — а это уж и ловушка, и память, и граница между этим светом и тем. То есть образ живёт, меняется, а не стоит как декорация.
Самый крепкий узел, по-моему, вот этот: «текст и ткань – одно». Это ведь сказано не для умности. Тут слово уже не просто строчка на бумаге, а сама оболочка человека. Будто человек соткан из текста и ни во что другое уже не одет. Значит, слово тут — не игрушка, а способ жить, держаться, не распасться.
И камни хорошо сделаны. Она ведь говорит, что «сырые камни» не взойдут и плода не дадут. А это уже не просто про камни. Это про бесплодный труд, про тяжесть прожитого, про то, что было набросано, насеяно, а потом лежит и никуда не девается. Поднимешь руками — и поймёшь: всё тут, всё при тебе, ничего не ушло.
Вообще поэма идёт не прямо, а будто бродит: сад, феи, Оккам, Помпеи, кофе, дети, ад, Атлантида, мрак, свет. И ведь не рассыпается. По краю ходит, это да, но держится, потому что внутри у неё одно дыхание. Речь тоже живая: то спросит, то оборвётся, то скомандует, то будто сама себя переспросит. Не гладенькая, а настоящая.
Очень сильное место в конце: «Лишь только этот мрак, пролитый мной / И в нём твой свет». Тут уж совсем по-настоящему. Не так, что свет сам по себе где-то сияет, а так, что его видно только через собственный мрак, через прожитое, через боль, через то, что сам человек в себе вынес. Оттого и финал сильный: сад становится уже не просто садом, а местом вечности, потери и невозможности выйти.
Так что итог такой: поэма художественно настоящая и по-философски крепкая. Не пустая красивость, не туман ради тумана. В ней есть свой мир, своё внутреннее движение и настоящее превращение смысла. Если совсем по-мужицки в одну фразу свести, то так: это про то, как человек забрёл в сотканный словом мир и там, среди памяти, страха, пепла и света, понял, что за грустью уже вечность маячит.
Жалнин Александр 13.03.2026 11:47 • Заявить о нарушении
Сила её в том, что тут всё не просто для красоты наставлено. И сад, и ткань, и текст, и камни, и пепел, и дым, и свет — всё между собой сцеплено. Сперва вроде сад как приют, как место, где «друг и брат», а потом глядишь — а это уж и ловушка, и память, и граница между этим светом и тем. То есть образ живёт, меняется, а не стоит как декорация.
Самый крепкий узел, по-моему, вот этот: «текст и ткань – одно». Это ведь сказано не для умности. Тут слово уже не просто строчка на бумаге, а сама оболочка человека. Будто человек соткан из текста и ни во что другое уже не одет. Значит, слово тут — не игрушка, а способ жить, держаться, не распасться.
И камни хорошо сделаны. Она ведь говорит, что «сырые камни» не взойдут и плода не дадут. А это уже не просто про камни. Это про бесплодный труд, про тяжесть прожитого, про то, что было набросано, насеяно, а потом лежит и никуда не девается. Поднимешь руками — и поймёшь: всё тут, всё при тебе, ничего не ушло.
Вообще поэма идёт не прямо, а будто бродит: сад, феи, Оккам, Помпеи, кофе, дети, ад, Атлантида, мрак, свет. И ведь не рассыпается. По краю ходит, это да, но держится, потому что внутри у неё одно дыхание. Речь тоже живая: то спросит, то оборвётся, то скомандует, то будто сама себя переспросит. Не гладенькая, а настоящая.
Очень сильное место в конце: «Лишь только этот мрак, пролитый мной / И в нём твой свет». Тут уж совсем по-настоящему. Не так, что свет сам по себе где-то сияет, а так, что его видно только через собственный мрак, через прожитое, через боль, через то, что сам человек в себе вынес. Оттого и финал сильный: сад становится уже не просто садом, а местом вечности, потери и невозможности выйти.
Так что итог такой: поэма художественно настоящая и по-философски крепкая. Не пустая красивость, не туман ради тумана. В ней есть свой мир, своё внутреннее движение и настоящее превращение смысла. Если совсем по-мужицки в одну фразу свести, то так: это про то, как человек забрёл в сотканный словом мир и там, среди памяти, страха, пепла и света, понял, что за грустью уже вечность маячит.
Жалнин Александр 13.03.2026 11:47 • Заявить о нарушении