Литва Мотыльки танцуют между каплями дождя...

Мотыльки танцуют между каплями дождя...
….
Ведь вот ты как?
Да ведь вот так и я!
С тобой танцуем между каплями дождя:
мы на пороге лета;
на крыльце небытия.
Танцуют все! —
но ты танцуешь «ты»,
а я танцую «я»; —
воздушные цветы
и я: свиньёй свинья, —
и всё на фоне жёлтой пустоты,
и все на фоне жёлтого дождя:
О! —ля-ля-ля, —
И! —ля-ля-ля, —
У! —ля-ля-ля, —
и всё на фоне жёлтой ноты ля, —
на фоне августа до ноября.
На фоне мира пересотворенья
ты только ты,
а я — и ты, и я.
Мы доживём до нужных чисел декабря,
а дальше станем белым:
ты и я.
Не насовсем.
Тут, брат, бардак...
….
Садись ко мне,
давай с тобой подумаем
о благе осени благоразумия,
пока мы в духе.
Пока мы сУхи.

Тут вот ведь как:
осень — это такая сука!
Она убивает всё, кроме скуки.
Как Время, что убивает друзей,
но не убивает слухи.

Или вот так:
осень — это такая сука,
что забирает детей, оставляя скуку.
Как Время: грызёт и глодает,
кормящую его руку.
Осень — вода.
Осень —  серная кислота:
растворяет ремень и ножны,
обнажая ножи и съедая кожу.

Или вот так:
осень, время… — всё та же сука!
Они обсыпают мукОй друзей,
их лики, их руки, —
но и услышав молитвы,
не возьмут на поруки.

Время — немного, но ротозей.
Время не создано для любви.
Время танцует на фоне Литвы,
как на леске воздушный змей.
И как шарф распускает слухи.

Если отбросить любовь:
всё что останется этой суке,
всё что достанется ей навеки, —
Литва и её реки.
Литва из варяг в греки.

Раньше монета
давила на веки,
а теперь только руки.
И поцелуи мУки.
И многая лета!
….
Время мы теперь пишем, как «плеть».
Чер-ти
своё время на клетки.
Чер-ти
на потерянных взорах веки.
Пусть глаза исполняют тушь!
Особенно, если закрыть.
Особенно голубые.
Особенно, если седые
волны сминают твердь.
Здесь главное: не смотреть!

Нужно было слышать Великую Сушь!
Теперь нужно уметь терпеть!
….
Где же ты, Смерть?
Что же ты, Смерть?
Зачем ты у нас за плечами?
Почему мы тебя замечаем?

ЧЕрти! ЧЕрти!
чертИте меня!
НАчерно очернИте!
Не испугайтесь встретить меня за гробом!

Волна за волной
чтоб успеть, до дождя,
мы идём,
спотыкаясь,
к порогам:
покорно,
бескровно,
безмолвно,
бесшовно...
Совесть и месть
сбиваются в спесь.
Слипаются в гул,
и в пену, и в грязь, и ровным
песчаником ложатся на пляж забвения.

Нам запишут прогул,
но давай помечтаем...
С мотыльком мы взлетаем
на шаре воздушном,
не ставшем пробным,
и смотрим в оба
на сад потухший
на нашем тайном,
на бывшем Лобном...
….
Человек — мотылёк,
но до первой апории.
Есть роль у бабочек
в предстоящей истории.
Искоренимы
резня, погромы;
нам во спасение.
«Я» — это воля,
«мир» — представление;
только «мы» —
это страшное преступление.