Я понял

Я понял в тех садах, где белый мрамор               
своим покоем отрицает тремор               
души и тела, в горизонт врастает прямо,               
и не поймешь, где тело, где душа,               
что ощущает костяная рама,               
обмазанная густо плоти кремом;
что жизнь вообще напоминает драму               
хождения по лезвию ножа;               
               
что человеческое тихое горенье               
ни чем не отличается от тленья,               
и, если все же возникают тренья,               
то только между небом и землей               
по поводу души. Отбросив пренья,               
люди бредут, до белого каленья,               
кольцуясь, в постепенности старенья               
весною, летом, осенью, зимой.               
               
Полезные и вредные привычки,               
при свете дня, при отсвете коптилки,-               
не большее, чем прогоранье спички               
в сумерках кладбища. Случайный мотылек,               
усевшись на надгробие, кавычки               
легко закроет тельцем на копилке.               
Копилке от которой нет отмычки -               
костями доверху набитый кошелек.               
               
Мотив креста господствует в эскизе.               
И не подходит слово "многократно"               
к глаголу "жить". В заигранной репризе               
Христос останется, холщовый и босой.               
Но искренность, упрятанная в ризе
иконостаса, даже если многоваттна,
не будет убедительней сервиза
на мраморе из стопки с колбасой.

Тени, толпясь, напоминают пепел
бесшумностью и цветом. Не слепые,
они бесстрастно замирают в крепе,-
в отличие от тел простерты ниц.
И вечерами шорохами в склепе
идут воспоминания, - любые,
заведомо одно других нелепей,-
под взглядами давно пустых глазниц...

Наполовину божии созданья
глядят в их тьму, в попытках угаданья,
когда их завершатся содраганья;
пытаются пуститься наутек,
едва завидев, тех, что недалече
на этом свете поджимали плечи;
как ребятня не замечает вечер,
не соглашаясь с тем, что день истек.

Всегда так будет и всегда так было.
Оттуда, где желанье шевелИтся,
придут беззвучно белая кобыла
и всадник с обнаженную косой.
И, ощутив, что так свирепо било
не сердце, а с землей желанье слиться,
свернется все, что здесь меня любило,
до роз, примятых черной полосой.