в познанных виражах

так север одевает свои одежды мрачные
и хмурые. сквозь листопад гремит горькая песня,
бряцает она своими жилищами, своими несметными
обителями. в тьме - низкое пространство, проходящее
через движение. горсти пепла - они собраны в попранный кивок,
и премудрые архангелы трепещут над значением слова.
столько тварного тепла в полощущейся стезе! - ведь вихрь
ее поглощает, как пищу нетленную, невечернюю, молчаливую,
как гурии неба. столько кивков, собранных в единый пейзаж!
и родники, что озаряют небо! - они ведь сотканы сплошь
из обретения, они извиваются долгими пристальными взглядами,
и коверкающая темнота - всему виной.
лапти падают в прихоть и острый узел сочиняет забаву в темноте.
только казнясь, распускается цветок, и гордые комнаты приемлют
это цветение без остатка для боли.
чтобы коснуться осколка вулкана, съесть землянику аскезы -
гордые узлы уже прячутся в пряности ветра,
и кол, открываясь, щебечет пряником печатным.
только и чешет, что серебро, наполненное святым заветом,
только и теплится. что хоровод, сползающий с каемки земли.
песня поглотит пространство,
и черные лилии зацветут в ладонях.
только свершаясь, может быть сущность,
может гудеть небытие в познанных виражах.