Гот! Гот! Гот!..

  Гот

    Это может показаться немного безумным, но, когда в мою душу буквально проникла и завладела ею атмосфера готических изображений, я вдруг осознал, что где-то в душе являюсь готом. Я предпочитаю черный цвет, красное вино, люблю осень и бродить по кладбищам… Также мне нравятся умные, сдержанные, готические девушки с белой кожей… (только, конечно, я не понимаю и не приемлю всей готской вычурности, вроде колец, сережек, пирсинга и т.п.)

    Луна светит сквозь черные ребра ветвей… Покосившиеся обелиски, кресты торчат в разные стороны, словно ураган прошелся по ним… Царит запустение… И в душе какая-то мрачная теплота!.. Это душевное состояние называется «Гот»!.. (как немецкое «Гут», но здесь гортанное, протяжное: Гот!.. Гот!.. Гот!..)

    Готика – магия смерти, ее траурное очарование. Заметьте, готические соборы – порождение мрачной эпохи средневековья, эпохи приведений, мистики… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Мрачный Гот… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    На кладбище надписи на стелах повсюду – как прощальный привет отживших из потустороннего мира… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Готические стихи - словно эпитафии в траурной рамке… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Где-то здесь по кладбищу гуляет Смерть,
    Мне б не встретиться с Ней… Пропаду!
    Я бы мог заснуть, умереть,
    Руки сложив в темном гробу…
    Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Как будто со скрипом распахнулись врата ада… и вековая пыль взметнулась со ступеней… словно раскрылась книга вечности с пожелтевшими страницами… А вот и могила, в которой лежат волчьи кости… Моросит дождь… Один, весь в черном, я гуляю по кладбищу в предвечерних сумерках… веет какая-то теплая сексуальность от мрачности и тлена…

    Завядшая роза на могильной плите,
    Природа вокруг как будто во сне,
    Мрачно стоят деревья, кресты,
    Холод, туманы ползут на мосты…
    Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Зашел на кладбище, каменные башни и вход, поросший паутиной… Запах тлена и разложения… Прошел в глубь… и попал в склеп… Тлен!.. Тлен!.. Тлен!.. Затхлость обрушавшегося склепа, вокруг какая-то тина, сырость, плесень, в мраморной ванночке стоячая вода и рядом… скульптура: склонившаяся, плачущая девушка в платке… точно надгробие… и далее потрескавшаяся лестница, ведущая в никуда… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Я живу – словно в склепе,
    Безотрадны осенние дни, 
    Маленький Принц на иной планете,
    Зов умерших, меня не зови!..
    Гот!.. Гот!.. Гот!..
   
    На Ней черный тугой корсет и кружева… на белой коже раны от порезов… к коим хочется припадать устами… и целовать… целовать… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Старая от времени и замшелая, полуразрушенная скульптура под портиком… Гот!.. Гот!.. Гот!..
   
    Повсюду черные глазницы разрушенных зданий… царит разруха, разложение, распад и тлен… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Зимнем вечером на одиноком черном дереве каркает ворон… средь занесенной снегом пустыни… Гот!.. Гот!.. Гот!..
   
    Поздняя Осень, в вечерних сумерках сквозь корявые ветви (с коих свисают дождевые капли) и туман виден старый, запущенный замок, в котором давно уже никто не живет… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Я целовал ее мокрые следы, оставленные на кладбище… Угнетающее безразличье, пустота, отчаяние, безысходность… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Черные узоры, как черное женское кружевное белье, или узоры чугунных решеток… Зонт и перчатки… чёрный и красный бархат…  и белая кожа… Осенняя ночь в Замке… Окна наглухо зашторены… вокруг царит какая-то готическая пышность и мягкость… Канделябры… Словно находишься в гостях у графа Дракулы… за ужином… Можно ли так жить вечно?!.  Гот!.. Гот!.. Гот!..

    Осень, вечер, сад, запустелый колодец, обрушившийся сруб, студеная и затхлая вода, в которой плавают пожухлые листья… бульк - бултыхнулась старая жаба… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    
            ***
    Кладбище усыпано
    Палыми листьями…
    Мертвыми душами.


    «Старая добрая Англия» – страна замков и приведений… Венгрия и Чехия тоже… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    P. S. В последнее время я стал замечать, что порой люди вокруг меня совершают много ненужных, резких движений, создают много неуместного шума, крика - как в обезьяннике… Гот!.. Гот!.. Гот!..

    P. S. 


            ***
    Памятник обсыпан осенними листьями…


            ***
    Демон прикорнул у креста…


            ***
    Неизвестность, увлекающая в ночь… на заброшенном кладбище…


            ***
    Повелительница колдовского котла… И почему женщины имеют надо мной такую Власть?!.


            ***
    Ведьма водопада


            ***
    Что такое женская красота? Это плавность линий, текучесть, гармоничная соразмеренность, мягкость, - женщина, как вода…


    Готические и др. картинки:
    http://starboy.name/html/got1.html
    http://starboy.name/html/got2.html
    http://starboy.name/html/got3.html
    http://starboy.name/html/got4.html
    http://starboy.name/html/x1.html
    http://starboy.name/html/x2.html
    http://starboy.name/html/x3.html
    http://starboy.name/html/x4.html
    http://starboy.name/html/x5.html
    http://starboy.name/html/x6.html
    http://starboy.name/html/x7.html
    http://starboy.name/html/x8.html
    http://starboy.name/html/x9.html
    http://starboy.name/html/x10.html
    http://starboy.name/html/x11.html



             ***
Старое забытое кладбище.
Тишина. Память. Успокоение.
Мистическая тайна смерти.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Плющ обнимает камни,
Желая стереть имена.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Никто не произносит слов.
Только ветер читает надписи.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Полуразрушены ангелы и девы
В тени вековых деревьев.

Или

             ***
Старое заброшенное кладбище.
Замшелые, треснутые ступени
В забытый склеп.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Ангелы и девы полуразрушены.
Под тяжестью вековых деревьев —
Зелёные волны, застывшие в броске, —
Стирая остатки могил.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Склонились ангелы, словно от стыда,
Что не смогли уберечь имена от забвенья.
Их лица стёрты временем, равнодушием.



            ***
    Глубокая осень; ноябрь; оборванное чучело в дырявой шляпе стоит посреди пустого, чёрного, вспаханного поля; вокруг сиротливо побираются вороны; кропит дождь, предвещая мокрый снег… уныние…

    Или

    Осень, выдохшаяся в ноябрьском забытьи... Ноябрь вычеркнул последние краски. Дождь виснет в воздухе паутиной. Безликое пугало — стоит, как забытый часовой, призрак былого лета, в лохмотьях дождя; шляпа его — дырявый полотяной колокол, глухо шумящий под каплями. Поле вокруг — вспоротая плугом земля до подноготной тьмы, чёрная, точно прогоревшая, распахнута настежь — то ли для сева, то ли для дождя.
    Вороны — словно тёмные нищенствующие монахи — бродят меж борозд, собирая подать у потухшего неба. Ищут зёрна в пустых глазницах.
    Дождь ткёт серую пряжу… и в ней уже путаются первые хлопья мокрого снега — мотыльки, рожденные слишком поздно.
    Тоска, тяжёлая, как мокрая земля. Уныние и ожидание, когда последний лист сорвётся с чёрной ветки, и зима начнёт писать свои белые картины.
   
   

                ***
    Ноябрь. Листья сгнили,
    И ветви тянутся к небу,
    Как пальцы вора из пустого кармана.
    Дождь шумит, точно мокрая
    Медленно рвущаяся бумага,
    На краю чернеющего пустого поля
    Забытое деревенское кладбище…


   
    Промозглое деревенское кладбище на краю поля.     Ветви скрипели, как кости мертвецов, дождь стучал по ним, капал… неутомимый, однообразный. Мочил и одиноко стоящее пугало, промокшее, в шляпе, на чернеющем поздней осенью поле, где, каркая, безотрадно прыгали вороны…
    Деревья казались чёрными трещинами на фоне ненастного неба, будто мир начал рушиться в бездну.
   
    Тусклый свет пробивался сквозь пелену ноябрьского неба, будто сама смерть притушила солнце, оставив размытое пятно на полотне художника — одинокого чучела посреди пустынного поля.
   Небо дышало сквозь марлю тумана, как больной, забытый в холодной палате.
    Словно серое застывшее болото, оно висело низко, как потёртый саван, прошитый нитями дождя.
    Время здесь текло иначе — не вперёд, а вглубь, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в мраморе склепов.
    Могильные холмы дышали, будто грудь старика перед последним вздохом. Земля здесь помнила всё — вес каждого гроба.
    Замшелые могилы походили на старые книги, забытые под дождём — их корешки (надписи) стёрлись, страницы (земля) проросли травой, а переплёт (гранит) растрескался от времени.
    Серые статуи — плачущие дивы с каменными белками, ангелы с обломанными крыльями — казались пленниками дождя. Вода стекала по их щекам, как слёзы… времени, не принадлежа никому. Так плачет время, оплакивая свои ушедшие, сгинувшие творения. Ангел закрыл лицо руками, но дождь всё равно находил щели.
    Дивы в плащах из мха стояли, склонившись над плитами, словно стражи забытых имен — их пальцы, когда-то нежные, теперь походили на корни старых деревьев, проросшие сквозь память. Их мраморные одежды колыхались в ветре, как застывшие волны на море, что окаменело.

    Деревья скелетами воздели руки к небу, ветер шептал сквозь их пустые ладони — что-то о весне, которой здесь, казалось, никогда не было.
     Скрип голых ветвей — как тихий стон. Ветви скрючились над оградами, как пальцы мертвеца, вцепившиеся в край могилы. Иногда ветер шевелил их, и тогда тени на плитах вздрагивали, будто кто-то пытался встать.
    Запах — сырость, тление листьев и привкус старости.
    Шорох опавших листьев — будто чья-то нерешительная поступь в тишине, эхе прошлого.
    Капли, падающие с крыльев ангела — свидетельства времени. Не нужного мёртвым. Впрочем, как и они уже не нужны Времени.

    Кладбище в ноябре — место смерти, место, где время сгнило. Кажется, если прикоснуться к мокрому мрамору, пальцы провалятся в прошлое…
    Единственный яркий цвет — жёлтый лист, прилипший к ангелу.
    Место, где живёт тишина, ждало — не мёртвых, а тех, кто придёт навестить, в которых еще жива память.
    Если бы тоска имела цвет, она была бы именно такой — серой, с оттенком голубого, как этот ноябрьский рассвет, который так и не решился стать днём.
     Это место было не пунктом назначения, а пересадочной станцией между бытием и забвением.
     Здесь даже смерть носила траур по самой себе, а ноябрьские сумерки казались разбавленными чернилами в руках усталого писаря вечности.

    P. S.
    Среди величественных статуй из камня, у подножия склепа, затерялся маленький ангел — дитя мрамора и скорби. Он сидел, поджав каменные ножки, и всей своей фигуркой, всем наклоном головы, ушедшей в плечи, выражал не вселенское отречение, а детский, безутешный испуг. Его маленькие ладони, отполированные дождём до блеска слоновой кости, плотно прижимались к лицу — не в жесте молитвы, а так, как закрываются дети, пытаясь спрятаться от страшного сна, от громкого крика, от невыносимой правды мира. Он плакал о мёртвых, о самом факте смерти, которую его младенческий разум отказывался принять.

    В этом жесте был вопрос: зачем даровать бытие, если его единственным итогом становится это сырое молчание под ноябрьским дождём? Казалось, он — душа самого этого места, его незаживающая рана. Он оплакивал и тех, кто ушёл, и само несовершенство мироздания, в котором жизнь и смерть оказались так чудовищно, так несправедливо сближены. И струйки воды, стекавшие между его пальцев, были горше любых слёз, ибо это были слёзы самой Вечности, уставшей от своего бессмертия и безутешного знания.

    Маленький ангел был не стражем покоя, а пленником памяти. Он сидел на грани двух миров — того, что помнил смех, солнце и тепло прикосновений, и того, что знал лишь холод земли и имена, стираемые временем. И его отчаяние рождало самую горькую мысль: а что, если забвение — не наказание, а милость? Вечная жизнь, бытие ужасно. И его каменная фигурка, пытавшаяся отвернуться от реальности, была самым красноречивым памятником не смерти, а неприятия её законов — тихим, вечным, детским бунтом против неизбежного.