Говард Лавкрафт

В тени Провиденса, где старый дом затих,
Плетет кружево мой одинокий стих.
Там джентльмен с лицом бледнее лунных скал
В ретортах разума миры иные звал.
Он не искал тепла, он знал: за гранью дня
Нет милосердия, нет жизни, нет огня.
Лишь холод вечности и пустоты оскал,
Что в снах своих Лавкрафт покорно принимал.

В пещере, где века не знают счет срок,
Где каждый камень нем и до костей промок,
Горит таинственно безумца древний свет —
Там Лампа Альхазрета шлет немой привет.
Ее фитиль дрожит, пронзая мглу веков,
Освобождая души от земных оков.

А рядом, в нише, что от смертных глаз сокрыта,
Где пыль созвездий на страницы густо влита,
Лежит Некрономикон — тяжелый, как гранит,
Он тайны мертвых до сих пор хранит.
Его глаголы — яд, его напевы — стон,
Он будоражит чей-то хрупкий, грешный сон,
И тот, кто вскроет медь его тугих замков,
Услышит шепот из-за грани облаков.

Там Ньярлатхотеп как вестник пустоты,
Стирает лица, смыслы и черты.
Он фараон без маски, тени господин,
Среди руин миров он властвует один.
А из пучины вод, где спит архипелаг,
Вздымается Р’льех — наш вечный враг.

Зов Ктулху — гулкий бас из толщи черных вод,
Он в каждый слабый мозг безумие вольет.
Соблазн познания ведет на край черты,
Где рушатся надежды и мечты.
Там разум плавится, как воск в руках жреца,
И нет у этого кошмара ни начала, ни конца.

Но выше всех богов, над хаосом слепым,
Где время стелется, как горький вязкий дым,
На пике Кадата, в короне из огней,
Воздвигнут трон среди немых теней.
Там Азатот в безумие бьет в свой барабан,
И Лавкрафт зрит из бездны сквозь туман.

Его рука тверда, хоть сердце ледяное,
Он описал всё то, что скрыто под волною.
Над штормом ужаса, над бездной роковой,
Его величие сияет молнией-грозой.
Он — архитектор снов, чей трон не сокрушить,
Пока мы в этот мир продолжим приходить.