Путешествие в жизнь. Часть пятая и шестая морская

 

Немного отдохнув от учёбы, я стал собираться в далёкий Мурманск. Где-то в ноябре 1970 года я был уже там. Пришёл в портовую больницу тралового флота и был оформлен судовым врачом. Не успела высохнуть  первая печать на моей  книжке, как меня срочно  вызвали в краевой отдел здравоохранения. Оказалось, что врачи, получившие дипломы в 1970 году, должны пройти годичную ординатуру по одной из предложенных специальностей. От такого предложения  я отказался наотрез.   «Я ехал сюда работать судовым врачом, а не для того, чтобы продолжать  учёбу» - заявил я. Представителям отдела здравоохранения деваться было некуда, так как для того, чтобы  теперь пройти  ординатуру, мне надо было уволиться из рядов  тралового флота, куда я был уже зачислен. Если бы это случилось, я просто  в любой момент  мог уехать на Кубань  вместо того, чтобы отрабатывать три положенных года после учёбы. Представляю, сколько нелестных слов свалилось на мою голову в отделе здравоохранения. Скрепя  сердце они оставили меня в покое.
Временно меня поселили в «доме моряка». Любой судовой врач при оформлении на работу сдаёт  зачёты почти по всем медицинским специальностям. В течение месяца я ходил в санэпидстанцию, как на работу, и сдавал зачёты по всем медицинским дисциплинам.
    И вот меня определили на корабль. Назывался он «Памир». Корабль только что прибыл из Николаева, где был построен. Так что это был первый рейс, как для него, так и для меня. Когда я первый раз пришёл  в свою каюту, увидел свой первый кабинет, я был поражён. В таких шикарных условиях жить мне ещё не приходилось. Апартаменты врача  на корабле  обычно  находятся в кормовой части судна. Здесь каюта, приёмная, стационар на 3-5 коек, ванна, туалет, душ. Общая площадь – 30-40  квадратных  метров. Имеется свой аппарат УВЧ, лампа синий свет, рентген-аппарат, набор хирургического инструментария.
В то время, когда я начинал работать, судовой врач мог выписывать почти неограниченное количество лекарств. Всё, кроме спирта. Требование на спирт подписывал главный врач бассейновой больницы. Списание медикаментов происходило очень просто. Врач составлял список, заверял его корабельной печатью. Подпись старшего помощника, который обычно не знал даже названий многих лекарств, и всё.
         И вот первый выход в море. Наш БМРТ (большой морской рыболовный траулер) с командой 107 человек бороздит  морские  волны. Проходим берега Финляндии, Норвегии, идём дальше. Всё ново  и необычно. Ещё бы. Я первый раз за границей. И хотя берега не видно, всё равно это ощущение оторванности от Родины живёт в тебе  постоянно. Вот Северное море. Оно не очень глубокое, поэтому спокойным почти не бывает. Плохо то, что волны здесь беспорядочны, не имеют одного направления. Низкое  небо постоянно закрыто облаками.
      Здесь штормит почти всегда.  Средняя продолжительность штормов (скорость ветра 19 м/с и более) в описываемом районе 6—8 ч; в редких случаях они длятся до 2—3 суток без перерыва,  а   скорость  ветра достигает 40 м/с   (порывами до 55  м/с).
   Штормовые ветры наиболее часто приходят с   Северо – Востока и востока. Они очень сильны и начинаются внезапно. Штормовые ветры западных направлений  также отличаются большой силой, но менее внезапны.
Известен случай, когда во время сильнейшего урагана  в Северном море  в Бельгии и Голландии погибло 3 тыс. чел. Скорость ветра на  побережье Голландии превышала 35 м/с, высота ураганных волн  дости¬гала 10 м. При этом уровень воды  у берегов Дании   повысился  на   1,4  м,   а  у берегов Голландии — на 3,4 м.
Шквалы в описываемом районе возможны в любое время года, но особенно часто их можно наблюдать с мая по сентябрь. Приблизительно один раз в месяц наблюдаются шквалы,  скорость ветра при которых нередко превышает 14 м/с. Обычно они отмечаются   в   период   с   полудня   до   полуночи   и   сопровождаются   грозами.
   В зимне-весенний период наблюдаются  шквалы, сопутствующие  хо¬лодному фронту; как правило, они сопровождаются ливневыми осадками  в виде града, крупы или снега.
Бризы в описываемом районе отмечаются часто, особенно в теплый период года в ясную и тихую погоду. Морской бриз обычно начинается в первой половине дня, максимальной скорости достигает после обеда. К вечеру стихает. Береговой бриз слабее морского, он  начинается после захода солнца и заканчивается утром. На побережье Нидерландов легкий бриз носит название «флаувевинд».
    В хорошую погоду качка обычно не бывает сильной, но для такого моряка, как я,  в начале плавания  она   была выматывающей. Первые шесть – семь дней  рейса я ничего не мог есть, всё время подташнивало, кружилась голова.  Ребята с камбуза  приносили мне в каюту то солёных огурчиков, то солёной капусты. Потом они признавались, думали – запил наш доктор. Но мне было не до этого. Постепенно я привык  к качке, освоился на корабле. Вообще, работы для врача  на корабле мало. Проверить пищеблок, погонять мышей и крыс, если они завелись, следить за порядком в каютах и на камбузе. Больных обычно не бывает, а если и приходят, то, в основном, с пустяками – порезал палец, болит голова и т. д. Основная работа – найти себе работу. Вот и ходит доктор по кораблю, как привидение. Я любил находиться на мостике  и стоять ночные вахты  то со старпомом, то с кем-нибудь из штурманов.  Это очень здорово, ночь, море, луна.  Ты стоишь на высоте 20 метров над уровнем моря и смотришь,  как волны набегают на корабль, поднимая и опуская его, как ветер срывает с верхушек волн  белую пену, как за бортом остаются две белые полосы. Хорошо. Немного жутко и страшно, но красиво. К этому ощущению нельзя привыкнуть, потому что каждый раз оно отличатся какой-то  таинственной новизной, вызывает в душе  новые, неизведанные ранее,  чувства.

                - : -
Луна торжественно и строго
Глядится в пенную волну,
Морская лунная дорога,
В какую ты ведешь страну?
Ты убегаешь вдаль, как счастья
Волшебный и неясный след,
Какой таинственною властью
Ты обладаешь, лунный свет?
Какие дали открываешь,
Какие тайны бережешь,
Кому надеждой прикрываешь
Замаскированную ложь?
Морская лунная дорога,
Всегда твой сказочен полет,
Ты обещаешь очень много,
А жизнь так мало нам дает.

Море прекрасно в любую погоду:  зимой и летом, осенью и весной, в шторм   и штиль, ночью и днём. Прекрасно сказал о нём мой хороший товарищ и известный российский поэт Николай Зиновьев:

            Какая мощь, какая сила,
            Какая братская могила!

Более сильных  строк, посвящённых  морю, я  не встречал.
      Когда ты четыре месяца находишься в море, не видя земли, ты устаёшь. Устаёшь морально. Одна и та же картина утомляет глаз и вызывает ощущение какой-то потерянности во времени и пространстве. Я всё время старался себя занять какой-нибудь работой: писал стихи, начинал писать  дневник, занимался какими-то мелкими поделками (кораблики, картины на плексигласе). По вечерам играли в домино,  шахматы  и нарды. Не знаю почему, но карты на флоте вообще не приняты, а игра в домино превалирует.  Моим противником был капитан,  играющий в паре со старшим механиком. Моим напарником был или помполит, или старпом. По неопытности, я дважды всадил капитану «морского» козла. А по морской традиции, человек, получивший «морского» не должен садиться за домино в течение месяца. Капитан (он был с Кавказа) очень на меня обиделся, и наши отношения разладились. Он забрал у меня четырёхмесячный запас спирта и выдавал мне по 150 грамм каждую неделю. За рейс капитан благополучно выпил весь мой спирт, а потом, уже на берегу, рассчитывался со мной водкой.  Я написал на него рапорт, и мы рассорились окончательно.
   На «Памире» я работал почти год, сделал два рейса в Атлантику,  потом у меня пошли семейные неурядицы, и, чтобы спасти семью, я бросил свой корабль, и, даже не уволившись, и не забрав трудовую книжку, сбежал в Тихорецк.
   Без трудовой книжки на работу было устроиться сложно,  и я обратился за помощью к своему  другу Комову Александру, который работал в станице Ново - Покровской уже много лет. Саша помог мне устроиться на работу в его районе. Я стал работать главным врачом в станице Ново – Ивановской. В течение полутора лет я не выезжал со своего участка, но не  прижился  здесь, скучал, часто выпивал, тосковал по морю.  Но с морем ничего не получалось и тогда я уволился из Ново – Ивановской и переехал на работу в город Тихорецк. Худо – бедно, я отработал здесь в узловой больнице почти три года, получил специализацию лор – врача. Потом меня переманили  в станицу Фастовецкую, где, как врач, я получил некоторую самостоятельность и возможность делать операции. Перед переездом в станицу я поставил условие –   через 2-3 года дать мне рекомендацию для работы на судах загранплавания.  Тогда главным врачом в этой больнице был Требушной В.И. (который  много лет назад  принимал меня на работу фельдшером в Челбас). Он предложил мне двухкомнатную квартиру в станице, но я с гордостью отказался (о чём потом не раз пожалел). Два года пролетели очень быстро,  и, наконец, и мне представилась возможность попасть на работу на море с выездом за границу.  Всё оказалось гораздо проще, чем я думал. Напротив меня жили соседи – Смирновы, родственник которых работал в г. Жданове в отделе кадров флота. Посадив одного из Смирновых в машину, я поехал в Жданов. Приняли  там меня хорошо, и, после сдачи всех зачётов, на работу я устроился.  Второй раз в жизни я был счастлив по – настоящему. Единственное, что меня огорчало – развод с женой. Ведь, честно говоря,  я  просто сбежал из Тихорецка, сбежал от жены, от милиции, от всех знакомых. Что же произошло?  Дело в  том, что  последнее время мы  с женой жили очень плохо, часто были семейные скандалы, я стал много пить. Всему виной была ревность. Правда, ревность обоснованная. Однажды, крепко выпив, я стал грозить жене, что отравлю её и детей. На другой день она пошла в милицию, привела наряд. Меня посадили в «карету скорой помощи» и увезли в отделение. Но я был трезв, не шумел, не скандалил. Попросился выйти покурить. Мне разрешили.  Скорее всего, я  в милиции  никому был не нужен,  поэтому за мной даже не присматривали. Воспользовавшись этим, я  элементарно сбежал.  Зашёл домой, взял документы, чемодан с книгами  и вызвал такси. Доехал до станицы Павловской, и только здесь взял билет до  Жданова. Почему такси, откуда такая скрытность?  Дело в том, что, по своей наивности, я думал, что меня будут ловить, искать   у знакомых и друзей, будут  проверять автобусы и поезда. Какой же я был тогда ещё «зелёный»  в  юридических  вопросах!
     И вот я в Жданове. Живу на корабле, сдаю зачёты и экзамены. Денег нет. Я снова вспомнил, что такое голод. Меня выручил старший помощник судна, на котором я должен был плавать. Он дал мне талоны на питание в заводскую столовую, и не дал  умереть  голодной смертью.
  Наконец, в конце декабря 1977 года наш  сухогруз,  который назывался «Дебальцево» вышел в море. Радости моей не было предела.  Ведь мы шли за границу! А в то далёкое время вырваться за границу обычному человеку было ой как трудно.  Через два дня мы были в Италии.  Торонто!  Это был первый город, который я посетил за границей. Впечатлений было очень много. После наших российских станиц, деревень и дорог увидеть настоящий большой город! Это было как чудо. Правда, выпускали нас по три человека, и это делалось не потому, что  командиры боялись, что мы  потеряемся   в чужом городе, а для того, чтобы каждый следил друг за другом и докладывал помощнику капитана  о действиях товарищей. Такие были времена!
Нам дали немного валюты (кстати, мне, как врачу, валюты давали столько же, сколько старшему помощнику капитана) и отпустили  в город. За каждую потраченную копейку мы должны были отчитываться, все  купленные товары показывать помполиту. Особенно не рекомендовалось нам покупать иностранные газеты, книги и журналы. 31 декабря мы вышли из порта Торонто. Буквально перед нами  порт покинуло другое наше торговое судно, которому очень не повезло. Его загрузили хлопком, но груз был закреплён плохо – грузчики торопились встретить Новый Год. Как только судно вышло из гавани, резким порывом ветра груз сместило в сторону и судно накренилось.  Ещё два-три мощных порыва и оно начло тонуть. Буквально в 2-3 километрах от гавани гибли наши моряки, и никто ничего не мог сделать.  В ледяной воде утонуло 17 моряков. Спастись удалось единицам. Боцман, выпрыгнул за борт и уцепился мёртвой хваткой за пустую железную бочку. Он доплыл до берега, где  спасателям с большим трудом оторвать от бочки его пальцы. Но он спасся.  После этого случая, конечно, в море  мы вышли  в подавленном состоянии.
Потом проходили Геркулесовы столбы. Интересно. С одной стороны Африка, с другой – Европа. Идём осторожно, так как знаем, что за нами наблюдают слева и справа.
Наконец – Атлантический океан. Земли  нигде  не видно, море почти спокойно.  Но такое счастье продолжалось только два дня. При приближении к Бискайскому заливу, который, кстати, называют «кладбищем кораблей», разыгрался такой шторм, подобно которому я не видел ни до, ни после  своих морских одиссей. Волны захлёстывали корабль, иллюминатор в каюте почти всё время был залит водой. Крен корабля достигал  тридцати градусов, иногда больше. Водяные валы  один за другим наваливались на корабль, казалось ещё немного, ещё одна-две минуты и мы пойдём ко дну. Вот тут я испугался по-настоящему. Да, наверно, и не только я. Кто-то мне сказал, что как только крен составит сорок градусов, мы потонем. Я с тревогой  следил за занавеской на  иллюминаторе, которая постоянно отклонялась то в одну, то в другую сторону. Сидеть и стоять ни на палубе, ни  в каюте было невозможно, поэтому выпил две таблетки элениума, лёг на кровать,  привязался  к ней простынями и  ожидал конца. Так продолжалось почти три дня. Нас носило по волнам как пустую бутылку, как щепку и мы ничего не могли с этим поделать. Корабль спасло то, что мы везли в трюмах металлические балки. Они занимали только нижнюю, подводную  часть трюмов. Поэтому корабль был как Ванька - встань-ка и выравнивался из любого положения. Когда шторм закончился,  капитан приказал подойти к пустынному берегу и отстаиваться  в течение двух дней. Что мы и сделали.
      Существует несколько акваторий, которые требуют большого уважения   моряков и тщательной подготовки к походам в них. У бывалых моряков такие названия, как Бискайский залив, пролив Бонифацио, пролив Ла Манш, Лионский залив. Те, кто там не раз бывал, хорошо знают, что такое стихия, редко знающая  периоды покоя, ну а те, кто не был, мечтательно представляют себя покоряющими ее. Одним из мест с самой свирепой репутацией, является Бискайский залив, находящийся на западной границе Франции и Испании. В последнее время, все больше россиян выдвигаются южнее родных северных морей, и рано или поздно – им приходится переходить Бискайский залив. Ну, а если же путь лежит на север, из средиземных морей, сценарий практически тот же -  переход через Бискаи с юга на север, правда, из-за превалирующих встречных ветров, уже гораздо сложнее.
      Почему же Бискайский залив  имеет такую отвратительную репутацию? В двух словах – корабли гибнут. Как только народы Северной Европы начали покорять моря с коммерческими или военными целями, переходы через залив стали неотъемлемой частью судоходства. Все больше и больше кораблей пересекало или заходило в залив, все больше и больше кораблей погибало или попадало в серьезные передряги, выбираясь оттуда в весьма потрепанном состоянии. Во многом, виной этому было прямое парусное вооружение и отсутствие возможности ходить круто к ветру. Большое значение  имела  неповоротливая форма кораблей, отсутствие более или менее правильного прогноза погоды на несколько дней вперед, и, конечно же, отсутствие двигателей на суднах, что не позволяло  кораблям выходить  в открытые воды Атлантики. А с парусными кораблями ветры и течения могли делать всё, что угодно. Превалирующих северо-западные ветры,  загоняли корабли все глубже и глубже в залив и разбивали их об неприветливые испанские берега. Ну, и конечно же, отвратительные погодные условия, караван зон низкого давления идущих из Атлантики на северо-восток приносят с собой сильные ветра, осадки, неспокойное море. В наше время, конечно же, все гораздо легче, но, тем не менее, эта акватория ошибок не прощает и шутить с ней не следует, даже на современных кораблях, имеющих мощные двигатели.  После прохождения Бискайского залива рейс продолжился, и до Гавра мы добрались  без особых приключений. Шторм, пережитый мной в Бискайях,  явился толчком  для написания стихотворения  «Седые тучи. Ветер шквальный…»:

Седые тучи. Ветер шквальный,
Слились с водою небеса,
И шторм, почти десятибалльный,
Срывает с мачты паруса.

Корабль - песчинка. В бурном море
Песчинка эта не видна,
Придётся нам, наверно, вскоре,
Хлебнуть солёного вина.

В моей судьбе бывали виды,
Но тут, среди кромешной мглы,
На нас идут как пирамиды
Восьмиметровые валы.

Снежинки в воздухе мелькают,
И ветер яростно колюч,
Зигзаги молний пробегают
Среди багрово-чёрных туч.

Меж волн кипящих чайки стонут:
- Вам не видать родной земли...
Вот так всегда, наверно, тонут
Во время шторма корабли.

Мне поберечь бы раньше шкуру,
Писать рассказы от тоски,
Сейчас жалею я, что сдуру
Пошёл когда-то в моряки.

Наш капитан с потухшей трубкой
С утра сегодня у руля...
А волны пенятся над рубкой,
И лижут мачты корабля.

Но нам бояться нет причины
Пусть впереди хоть шторм, хоть мель.
В морях рождаются мужчины,
Здесь  их солёная купель.

И чайкам я кричу, как людям:
- Мы принимаем этот бой,
И до конца бороться будем,
Со штормом, морем и судьбой.

Во время этого рейса мы побывали в Гавре  и  Дюнкерке. На обратном пути снова зашли в Италию.
      Помполитом на «Дебальцево» был  человек, с которым я не поладил сразу, с первого дня. Не знаю, за что он невзлюбил меня и при каждом удобном случае пытался как – то зацепить, уколоть. Может быть, причиной было то, что я был русский, а он  украинец, может, разница в образовании сыграла здесь свою роль (у него было 8 классов образования и курсы  помполитов), но невзлюбил он меня крепко. Я его тоже не  жаловал. Но  в советские  времена помполит на корабле – это фигура  очень значимая. И мне приходилось терпеть его фокусы и прихоти. Я, вообще – то, никогда не  отличался большой терпимостью к обидчикам и, поэтому, решил отомстить. Капитан у нас был человек хороший, но больной, безвольный и слабохарактерный. Так что его помощник по политической части командовал на корабле безоговорочно. По приходу в порт приписки (Жданов) я написал рапорт  о том, чтобы капитана списали на один рейс по здоровью (он действительно нуждался в этом), считая, что помполит  с другим капитаном  не сработается, и мы избавимся от его присутствия.  Однако,  я ошибся. Помполит оказался гораздо зловреднее, чем я думал. В пароходстве у него были большие связи, меня обвинили во всех смертных грехах  и закрыли визу. А это уже было серьёзно. После этого я вынужден был уйти с  торгового  флота. Правда, капитана тоже списали, но мне от этого было не легче.
    Мне пришлось вернуться в Тихорецк, где я продолжил работу в  районной больнице. Работал терапевтом, врачом скорой помощи, лор – врачом.  Но море тянуло меня к себе постоянно. В какие пароходства я только  не  обращался в   поисках работы судового врача. Ездил в Калининград, Новороссийск. Но отовсюду приходили только отказы. Без знакомых эту работу получить было трудно. Однако, безвыходных ситуаций не бывает. Кто очень чего-нибудь хочет, добьётся обязательно. И я придумал одну довольно простую схему. Пошёл в военкомат и обратился к знакомому подполковнику с просьбой дать мне рекомендательное письмо    в краевой военкомат. Письмо я получил, поехал в Краснодар.  Здесь, в краевом военкомате, я обратился уже к полковнику (знакомому моего знакомого) с просьбой дать мне рекомендательное письмо в  военкомат г. Новороссийска. С этим письмом я приехал в Новороссийск, а здесь  уже было легче. Начальник военкомата поднял трубку и позвонил в отдел кадров флота с просьбой принять такого – то. Меня приняли и предложили работу  судового врача  рыболовного флота.  Но рыболовным флотом я уже был сыт, и поэтому от такой чести отказался. Через полгода мне пришёл положительный ответ из Находки. Недолго думая, я уволился и поехал  во Владивосток.
    Только в дороге мне пришла в голову мысль, что  моя поездка может закончиться ничем, так как  у меня нет вызова. В то время Владивосток и Находка были закрытыми городами, и попасть туда было непросто.  Дело осложнялось тем, что денег на дорогу у меня хватало только в один конец.  Я боялся, что во Владивостоке, после проверки документов, меня просто высадят и отправят домой. Поэтому я вышел на одной из небольших станций перед  Владивостоком, сел на электричку, доехал до города, а оттуда на другой электричке отправился в Находку. Моя тревога оказалась напрасной, и я доехал до места назначения без приключений. Остановился в гостинице.
        Находка – прекрасный город, подковой раскинувшийся на берегу бухты. Город моряков и судостроителей, город глазами которого Россия глядит в океан.  Вокруг города поднимаются сопки, покрытые кустами багульника и элеутерококка («чёртова куста»). Каждой весной  они  расцветают  фиолетовым  пожаром. Можно сказать, что здесь только одна улица, остальное – просто короткие переулки и какие-то закутки.
     Я спокойно переночевал в  гостинице,  и утром отравился в бассейновую больницу. Нашёл здесь судовой отдел, подал документы. Приняли меня легко и быстро. Дали направление в «Дом моряка», где я и жил  в межрейсовые периоды.  Больше месяца ходил на занятия, сдавал зачёты в санэпидстанции. Наконец, все преграды преодолены, и я зачислен в штат. Я – судовой врач. Моей радости не было предела. Не знаю почему, но я всегда любил море, стремился к нему, хотел посвятить жизнь его изучению. Возможно, во мне говорила кровь предков. Фамилия мамы – была Горешняк, а горишняк – название одного из ветров, дующих  на Азовском море. Когда я вышел из отдела судовой медицины с направлением на корабль, я взобрался на ближайшую сопку, с которой открывался вид на бухту и с гордостью смотрел на корабли стоящие у причала, на раскинувшийся внизу  город, на окружающие сопки. Я  добился своей цели!   Наверно после этого я написал стихи, в которых говорится, что счастье  -  « трудом достигнутая цель».
    Корабль, на который меня направили, назывался «Уренгой». Это был крупный нефтеналивной танкер современной постройки. Удобные каюты, большие светлые помещения. В тот же день я представился капитану  и  старшему помощнику. Капитан был мужик строгий, всех держал в ежовых рукавицах, и, как я потом узнал, стремился к тому, чтобы комсостав (в число которого входил и я) как можно меньше либеральничал и общался с командой.  Отношения у нас сложились нормальные и, даже можно сказать,  хорошие. Обязанности свои я выполнял неплохо, замечаний не имел.
   Наш корабль выполнял рейсы на Магадан, Петропавловск – камчатский, Певек и другие портовые города  севера страны и  Северного Ледовитого океана.


За границу мы не ходили, ограничиваясь акваторией России.  В Магадане я был 4-5 раз. Но ничем особенным он меня не удивил - морозы, снег, разрушенные частные дома на окраинах. А вот Петропавловск на – Камчатке мне очень понравился, понравились его чистые улицы, люди, жившие здесь, и особенно, - природа. До  работы в Находке я считал, что  в мире нет ничего красивей  Карелии и Кубани. Теперь я увидел дикую красоту, не изгаженную человеком. Особенно запомнилась экскурсия на речку Паратунка.
    Было начало осени, листья пожелтели и начинали опадать. Было   прохладно, и воздух, наполненный ароматами  осени  казался нектаром. Хотелось дышать и  петь.  Речка Паратунка очень мелкая, воробью по колено, но течёт она по очень живописным местам, между сопок  и зарослей багульника. Мы целый день провели на её берегу, и этот день запомнился  мне на всю жизнь. Как бы я хотел снова вернуться в  эти места, снова прикоснуться к  камчатской  земле! Но, увы, это  счастье  уже   не для меня.
    Между тем, семейные мои дела находились в плачевном состоянии. С женой я развёлся, после возвращения из Жданова, детей давно  не видел. В Тихорецке меня ждала только мама. Конечно, она не нуждалась, у неё была любимая работа. Но она всё ждала, когда же ей беспутный сын бросит свои моря и вернётся домой.  Правда, меня ждал ещё один человек – Света Р. Познакомились мы с ней перед моим отъездом в Жданов, она приезжала туда ко мне (что, кстати, явилось одной из причин моего увольнения)  в межрейсовые периоды.   Света часто писала мне  тёплые, хорошие письма, я отвечал ей тем же и очень скучал. В один прекрасный день я  написал  ей, чтобы  она приехала. Сейчас трудно представить себе, чтобы человек просто для того, чтобы увидеться  мог сесть в поезд и ехать восемь суток неведомо куда. Но… любовь способна на многое. Света решилась на этот шаг и поехала в Находку.  В письмах мы обговорили все возможные варианты, вплоть до того, что делать ей, если что – то помешает нашей встрече. И случилась почти детективная история. На нашем корабле был радист Плахов (имени этого человека я не помню). Мы часто играли с ним шахматы или были партнёрами при игре в домино, не дружили, но были хорошими знакомыми.  Все телеграммы  с корабля отсылал он. И, не знаю, по какой причине, в телеграмме о месте встрече, которую я послал Светлане, он изменил время. Всего одну цифру.  Может, он просто позавидовал нашей любви, нашему счастью, может, решил мне насолить за что-то, я не знаю. Но это случилось. Мы должны были встретиться в Находке у  почты  в 13 часов по местному времени. Я пришел заранее, прождал два часа, но Светы не было. Я не знал, что думать. Связи у нас уже не было. Ведь всё было обговорено заранее. Тогда я решил ехать  в Хабаровск, где у Светы должна была быть пересадка. И вот иду я по единственной улице, связывающей город с побережьем, опустил голову. Одолевают горькие и тревожные мысли. Вдруг слышу: - Гена, Гена!  Господи, что же это такое. Из такси, проезжающего мимо, высунулась Светлана и  зовёт меня. Я бросился   к ней, и, конечно, нашей радости не было предела. Ехала она в бассейновую больницу, чтобы узнать, где я могу находиться и как со мной связаться. Это был запасной вариант, который я ей предложил в письмах.  Оказалось, что в телеграмме был  неправильно указан не только час встречи, но и место. Каким же подлецом оказался наш радист. И ведь не докажешь ничего. – Это на базе перепутали,- оправдывался он потом.
   Несколько дней Света жила со мной у одного друга во Владивостоке. А потом мне пришла в голову мысль взять её с собой в рейс. По правилам пароходства разрешалось  брать на один  рейс взрослого  ребёнка  или жену. Я пошёл к капитану, поставил ему литр спирта и попросил разрешения  взять Свету в рейс. Мол, жена приехала в такую даль, надо ценить, и т. д. Капитан разрешение  дал. Это уже было счастье – прожить  вместе ещё  почти два месяца. А наш «Уренгой» отправлялся в это время на Певек, через Берингов пролив, в Северный Ледовитый океан. Двадцать дней туда, двадцать – обратно. И мы отправились в рейс.  Многие нам завидовали, но… кто им виноват. Этот рейс мне запомнился на всю жизнь. Мы видели могилу Беринга на скалистом пустынном острове. Как одиноко, наверно, лежать этому великому человеку так далеко от Родины, друзей и близких!  Поразил крест на  могиле  Беринга. Высокий, почти три метра,  резной и… одинокий. Берега Чукотки  поражали своей дикостью, казалось, что  это край земли и ничего живого здесь нет. Высокие  скалистые хребты,  покрытые снегом, глубокие ущелья и холод, холод. Лютый холод вечной мерзлоты.

- : -

Корабль бросает на волне,
Мороз крепчает, снег идет,
А мы на баке и корме
Ломами скалываем лед.
Аврал объявлен неспроста,
Кто не на вахте - все вперед!
Должна быть палуба чиста -
И мы обкалываем лед.
Корабль два месяца в пути,
Давно нас дом далекий ждет,
Мы знаем, мы должны дойти!
И мы обкалываем лед.
Волна и шторм. Мороз и снег.
Да, мы попали в переплет.
Пусть сто потов сойдет со всех,
Мы одолеем этот лед.
      В Чукотском море немного островов, впадающие в него реки маловодны, береговая линия слабо изрезана. Эти черты отличают его от других окраинных полярных морей и придают сходство с Баренцевом морем. По внешнему виду берега Чукотского моря почти на всем протяжении однообразны: они гористы. На восточном побережье о. Врангеля невысокие холмы круто обрываются к морю. Вдоль северного побережья азиатского и американского материков в пределах Чукотского моря тянутся невысокие горы, но они, как правило, удалены от уреза воды. Линию берега образуют песчаные косы, отделяющие от моря лагуны, за которыми виднеются горы. Такой пейзаж типичен для берегов Чукотского моря.

- : -
Мне хочется с тем, кто рискует
Уйти в голубую страну,
Туда, где дельфины танцуют,
Хвостом разрубая волну.
Туда, где нет страха и горя,
Где царствует вечно весна,
Где только бескрайнее море
Да неба голубизна.
Прекрасны вечерние тени
В загадочной этой стране
И лунной дорожки ступени
Спускаются к тихой волне.
Здесь лишь буревестники стонут
Когда налетает гроза,
И манят в любовь, словно в омут,
Печальных русалок глаза.

      А вот, наконец, и Берингов пролив. Ширина его на первый взгляд 4-5 километров. Слева и справа – пустынные, скалистые заснеженные берега. Холодный ветер, в воде  ледяные глыбы, большие и малые, шуга. Почти на каждой льдине два – три тюленя, реже попадаются моржи,  лежащие на больших льдинах.  И, большое количество морских птиц, – чайки, фрегаты, глупыши.

- : -

Там, где северный ветер
Гонит вечные льды,
Мне любовь твоя светит
Светом яркой звезды.
Если вьюга бушует,
Заметая следы,
Я увижу сквозь бурю
Свет далекой звезды.
Если буду в пустыне
Без друзей и воды,
Пусть меня не покинет
Свет далекой звезды.
Я пройду сквозь ненастья
И уйду от беды,
Пока верю как в счастье
В свет далекой звезды.

И вот мы вышли в океан. Картина довольно мрачная и однообразная. Слева пустой   унылый берег,   заросший  редким кустарником, справа мелкие льдины,  разделённые прослойками воды.  И много тюленей.  Белых медведей мы видели всего два раза, и то, на довольно далёком расстоянии.
 Запомнился один случай. Одна шустрая медведица как-то ночью даже забралась на судно, когда мы стояли среди льдов. Все спали, и боцману, которому в ту ночь почему-то не спалось, пришлось бегать с ней по палубе наперегонки, а потом закрыться в каптерке на баке. Оттуда по телефону он возопил о помощи. Ребята сначала посмеялись, а потом включили прожектор, музыку на полную мощность и начали греметь сковородками. Медведица ушла только после того, как ей дали ящик мороженой рыбы. Все вздохнули с облегчением: "Слава Богу, откупились!"
      В этом рейсе мы проходили мимо устья реки Колыма. В месте  впадения в океан её ширина достигает почти километра. Цвет морской воды в месте впадения реки – грязно – жёлтый, и резко отличается   от  чистой  воды океана.  Берега по обеим сторонам реки загажены до безобразия – кругом валяются  сотни пустых бочек  из  под  солярки, какие –то балки, обломки брёвен и, вообще, всякий  мусор.
        Наш «северный» рейс длился около двух месяцев. Эти дни  были незабываемы как для меня, так и для Светланы. Два месяца нашего плавания были окутаны туманом «ме-
дового»  месяца. Да, мы, наверно, и заслужили такое счастье. После рейса мы семь  дней  жили  во  Владивостоке  у моего друга штурмана Жени (сейчас он, наверно, капитан), а затем я отправил Свету домой. Перед  ее  отъездом мы крепко  поссорились. Кстати, капитан,  в  конце концов, узнал, что Света мне не жена, очень на меня обиделся и списал с корабля.
      Через два-три месяца у меня дома случилось несчастье - мама сло¬мала ногу. Перелом был очень сложный, мама нуждалась в  постороннем уходе, и я вынужден  был уволиться с  работы. Моря для меня кончились.
Когда я приехал домой, Света встретила меня довольно холодно (не привез богатых подарков). Как оказалось, у нее появился другой мужчина. Я  тяжело переживал наш разрыв, потом, правда, мы несколько раз мири¬лись и расходились снова, но "разбитую чашку  уже не склеишь". В 1989 году мы разошлись окончательно.
Сейчас она живет с дочкой и внучкой, почти полностью ослепла (врожденная ретинопатия), много пьет. Первое время я поддерживал Свету в материальном отношении, но постепенно отошел от нее, женился.