Линии, контуры, очертания

На белом холсте проявляются краски.
Линии, контуры, очертания
В узком кругу возлияния,
Не страшась воздаяния,
Танцуют на позвоночнике сказки

Неизвестного автора-скомороха,
Которого видел кто-то когда-то
В доспехах то ли, то ли за плату
Продающего близкого, брата,
Отца, короля, мага, солдата.
Какая причина? Шорох и грохот

Вскрывают  античные артефакты,
Сгнившие свитки, орудия пытки,
Кости, монеты и слитки.
Бурбоны, Йорки и Каролинги...
Да каждый из нас оказался на ринге!
Вальсы, балеты, канканы и свинги
Уничтожили сакральные шахты.

Линии, контуры, очертания
На белом холсте захватили мольберт.
Страх, волнение или отчаяние?
Кисть в судорогах шепчет: "Привет. Ты способен найти покаяние?"
Холст расстрелян, мольберт разрушен.
В этих творениях столько ведь чуши!

Звонит телефон, трубка в воздухе.
Дым в пепельнице, фартук в краске
Одна часть в Риме, другая — в Бостоне.
Кровать вся мятая, простынь в смазке.
Волосы на подушке, руки на шее,
Акварель, гуашь, мелки на Бродвее.
Лёгкое справа, тяжёлое слева.
Два шага в милях разрушили веру.
Стук крови в сердце, разрыв ткани.
Болты плавятся в лужах брани.
Прикосновения рук, взрыв внутри.
Локомотив несётся. "Постой, подожди!
Не спеши. Будь моей. Каких-то лет... Жизнь!" — кричит машинист.
Но в грохоте колес разве что слышно?
Лишь сердце одно с высокой той вышки,
Что известна в народе, как Башня Любви, услышать возможно. "Подожди, подожди! Я прыгаю вниз! Я сделаю это! Мне не чем рискнуть: не останется лето!" — сердце с надрывом кричит.
Локомотив несётся. Ручка, черти!
Рви в клочья ужасный, жестокий холст.
Он больше не нужен, он слишком прост.
Тяжёлое справа, лёгкое слева.
В артефактах теперь покоится вера.

Позвоночник у сказки сломлен.
Нет больше танцев и наслаждений.
Барабаны без стуков, затихли горны.
Смерть встретила нас на Бродвее.