Семья Карлоса IV, или зеркальная стена

В 1800-м году Франсиско Гойя, “господин первый художник”, пишет своё масштабное
произведение – “Семью Карлоса IV”. По центру – королева Мария-Луиза с младшими
детьми, правее выступает важный, напыщенный король, чья грудь сияет бриллиантовыми
орденами. Слева в голубом камзоле – его старший сын, наследник престола, будущий
Фердинанд VII.

Рядом с юношей его невеста; мы видим девушку в профиль, черты лица ушли в тень. О браке
на тот момент ещё не было окончательной договорённости, одну невесту могла заменить
другая. Живописец решил держаться загадочной неопределённости.

Прямо позади короля – его брат, зеркально похожий на монарха. Гойя нарочно сближает их
лица ради усиления эффекта – то ли комического, то ли мистического. Или тёмные духи,
обитавшие в его душе, толкали его под руку в самый ответственный момент, привнося в
заказную работу оттенки сатиры. Льстить 44-летней королеве он точно не стал – и не
прогадал. Умная женщина по достоинству правдивое изображение.

Испанский король из французского рода Бурбонов в политику не лез; он предпочитал охоту
и увеселения. Страной правили на пару итальянка Мария-Луиза и её славный фаворит,
“князь мира” Мануэль Годой. Это его дети позируют возле царственной матери. Похоже,
король передоверил всесильному министру все трудоёмкие занятия.

Годой обладал страстной душой и высоким мужским потенциалом; одной королевы было
ему недостаточно. Он пылал страстью к своей любовнице из простонародья Пеппе Тудо,
которую выдал замуж за сановитого богатого старика, с условием, что тот будет доживать
свои дни в своём поместье поодаль от Мадрида, предоставив супруге полную свободу. На
этой почве у королевы с фаворитом случались серьёзные размолвки. Кроме того, Годой
женился и обрюхатил молодую жену, "эту тощую козу", как он её называл.

Всего Мария-Луиза родила четырнадцать детей. Семь из них достигли совершеннолетия.

Вид у королевской четы, по выражению Теофила Готье, как у булочника с женой,
получивших крупный выигрыш в лотерею.

Позади родовитых персон, в тени Гойя помещает себя. Ясно, что он не имеет к семье
никакого отношения. Так зачем он это делает? Напрашивается ответ: сарагосец подражает
своему великому предшественнику Веласкесу. Де Сильва пишет себя в обществе инфанты
и королевской четы. Чем я хуже? – как будто спрашивает себя дон Франциско.

Но это не единственная причина. Всего родовитых персон на картине тринадцать. Нехорошо!
Еще один персонаж был призван разбавить собой нежелательное число. Четырнадцать-то
лучше, чем чёртова дюжина!


************

Здесь начинаются несообразности. Можно сказать резче: нелепости. Гойя изображает себя
за работой: предполагается, он пишет ту самую картину, который мы видим перед собой.
Резкий свет падает спереди слева, на что указывают тени. Других источников нет. Что может
рассмотреть живописец на затенённом полотне? – освещена ведь его изнанка. Работать
вслепую – точно не лучший способ. Веласкес достовернее: окна в его “Менинах” находятся
справа, его большую картину озаряет благоприятный скользящий свет.

И самое главное: что может изобразить художник, который видит перед собой затылки и
спины? А именно на них смотрит изображённый Гойя. Странное должно бы выйти полотно.
Для сюрреалиста или постмодерниста это была бы сильная идея, но ничего подобного не
могло возникнуть на рубеже восемнадцатого – девятнадцатого веков, тем более что это была
сугубо официальная работа, а не личная фантазия экстравагантного живописца.

В искусствоведении существует гипотеза, “блестящая разгадка” этого ребуса. Якобы
царственная чета выстроилась перед зеркальной стеной Аранхуэсской галереи, и каждый
разглядывает себя, а Гойя пишет отражения. Эту гипотезу я решительно опровергаю.

Во-первых, неправильно думать, что высокие персоны все строились перед художником
как на параде, а он прилежно списывал то, что видит. То есть пока он трудился над одним
лицом, прочие часами топтались без дела? Невозможно. Работа над парадными портретами
шла иначе, и это известно по многим источникам. В приоритете всегда было удобство
высокородного заказчика, время утомительного позирования сводилось к минимуму. С
натуры писалось одно лицо, в платья и камзолы наряжались манекены. У Ван Дейка,
например, имелись многочисленные восковые слепки рук, чтобы как можно раньше
освободить сановного посетителя или влиятельную даму. Сеанс длился ровно час – минута
в минуту. Министры, вельможи и дипломаты чрезвычайно ценили своё время.

Без сомнения, члены семьи позировали поодиночке, в соответствии с их личным графиком и
распорядком дня; мастер вписывал лица в заранее продуманную композицию. Нельзя даже
допустить, чтобы художник утруждал царственных особ понапрасну. Скорее всего, перед
ним стояли тринадцать наряженных манекенов. Можно было сосредоточиться на деталях и
не беспокоить при этом королевское семейство.

Семья могла явиться перед Гойей во всём блеске своих нарядов, но только один раз и
ненадолго – чтобы навести мастера на эффектное композиционное решение. Картина –
прежде всего, результат мощного творческого воображения. Полагать, что дело художника
состоит лишь в механической фиксации того, что перед его глазами – значит сводить его
роль к фотоаппарату. Но к темпераментному фантазёру Гойе это точно не относится!

Во-вторых, никто и никогда не писал свою натуру в зеркало, если можно смотреть на неё
непосредственно. Писать отражения вместо натуры – заведомо терять сходство, что для
придворного художника совершенно недопустимо. Да и что рассмотрел бы Гойя в глубине
зеркал, из-за спин и затылков?


************

Все автопортреты, писанные перед зеркалом, вводят нас в заблуждение, как и наше
собственное представление о себе, полученное благодаря зеркалу. Художники Нового
времени знали об этом эффекте и, если стремились к правде, устанавливали систему из
двух зеркал – таким образом, чтобы переворачивать обратно перевёрнутое изначально
отражение. Параллельно они решали проблему рук, если они изображались: палитра в
прямом зеркальном отражении оказывается в правой руке, кисть – в левой.

Чем же объяснить положение живописца позади портретируемых? Думается, сам Гойя
просто не озаботился подобным вопросом. Допустил небрежность или легкомыслие.
Вам нужен четырнадцатый? Пожалуйста!

Но здесь может быть и дьявольская насмешка. Мы – зрители – видим блестящий фасад
испанской монархии, важные, надменные, самодовольные лица. Дон Франсиско даёт
понять, что вся эта компания для него – чванливое сборище высокопоставленных задниц.

И ещё один момент, где точно не обошлось без чёрта или тёмного духа: верхняя и средняя
планки изображённого подрамника отчего-то резко наклоняются вниз, что нельзя объяснить
перспективным сокращением. Эта нелепость бросается в глаза; как первый живописец мог
так ошибаться? Или, если это сделано сознательно, его картина буквально проваливаться
сквозь пол одним краем. При желании в этом можно усмотреть намёк на шаткое положение
монархии и её обречённость в скором будущем.

Действительно, тучи на политическом горизонте сгущались, Годой страшно возмущал
Наполеона своей дерзостью и самоуверенностью. Французское вторжение не заставило
себя ждать, и в 1808 году семью разметало военной бурей. Король попытался бежать в
Южную Америку по примеру монарха португальского, его захватили, он попал в плен к
Наполеону, отрёкся от престола, в качестве утешения получил замок в личное пользование,
а по окончании Пиренейской войны в 1814 году переехал в Рим в качестве частного лица,
где скончался спустя пять лет. Воцарился его старший сын Фердинанд VII, до того
проведший шесть лет в заточении. Испанская монархия стала конституционной.

Гойя дожил до глубокой старости и умер на чужбине, во Франции в 1828 году. Его мрачное
позднее творчество оказало заметное влияние на французский романтизм и, прежде всего,
на Эжена Делакруа.

24. 08. 2022