Семья Карлоса IV, или зеркальная стена

В 1800-м году Франсиско Гойя, “господин первый художник”, пишет своё масштабное произведение – “Семью Карлоса IV”. По центру – королева Мария-Луиза с младшими детьми, правее выступает важный, напыщенный король, чья грудь сияет бриллиантовыми орденами. Слева в голубом камзоле – его старший сын, наследник престола, будущий Фердинанд VII. Рядом с юношей его невеста; мы видим девушку в профиль, черты лица оказались в тени. Это сделано неспроста: о браке на тот момент ещё не было окончательной договорённости, одну невесту могла заменить другая. Корректный живописец решил держаться загадочной неопределённости.

Прямо позади короля его брат, зеркально похожий на монарха. Гойя нарочно сближает их лица ради усиления эффекта – то ли комического, то ли мистического. Или тёмные духи, обитавшие в его душе, нет-нет да и толкали его под руку в самый ответственный момент, привнося  в заказную работу оттенки сатиры. Льстить 44-летней королеве он точно не стал – и не прогадал. Правдивое изображение она оценила по достоинству.

Испанский король из французского рода Бурбонов в политику не лез; он предпочитал охоту и увеселения. Страной правили на пару итальянка Мария-Луиза и её славный фаворит, “князь мира” Мануэль Годой. Предположительно его дети позируют возле царственной матери. Похоже, король передоверил всесильному министру и это трудоёмкое занятие.

Годой обладал страстной душой и высоким мужским потенциалом; одной королевы было ему недостаточно. Он пылал страстью к своей любовнице из простонародья Пеппе Тудо, которую выдал замуж за сановитого богатого старика, с условием, что тот будет доживать свои дни в своём поместье поодаль от Мадрида, предоставив супруге полную свободу, титул и состояние. На этой почве у королевы с фаворитом случались серьёзные размолвки. Кроме того, Годой женился на дворянке и обрюхатил молодую жену, "эту тощую козу", как он её называл.

Всего Мария-Луиза родила четырнадцать детей. Семь из них достигли совершеннолетия.

Вид у королевской четы, по выражению Теофила Готье, как у булочника с женой, получивших крупный выигрыш в лотерею.

Позади родовитых персон, в тени Гойя помещает себя. Ясно, что он не имеет к семье никакого отношения. Так зачем он это делает? Напрашивается ответ: сарагосец подражает своему великому предшественнику Веласкесу. Де Сильва пишет себя в обществе инфанты и королевской четы. Чем я хуже? – спрашивает дон Франсиско и располагает своё лицо в той же части полотна.

Но это не единственная причина. Всего родовитых персон на картине тринадцать. Нехорошо! Еще один персонаж был призван разбавить собой нежелательное число. Четырнадцать-то лучше, чем чёртова дюжина!

Здесь начинаются несообразности. Можно сказать резче: нелепости. Гойя изображает себя за работой: предполагается, он пишет ту самую картину, которую мы видим перед собой. Резкий свет падает спереди слева, на что указывают тени. Других источников нет. Что может рассмотреть живописец на затенённом полотне? – освещена ведь его изнанка. Работать вслепую – точно не лучший способ. Веласкес достовернее: окна в его “Менинах” находятся справа, большая картина озарена благоприятным скользящим светом.

И самое главное: что может изобразить художник, который видит перед собой затылки и спины? А именно на них смотрит изображённый Гойя. Странное должно бы выйти полотно. Для сюрреалиста или постмодерниста это была бы сильная идея, но ничего подобного не могло возникнуть на рубеже восемнадцатого – девятнадцатого веков.

В искусствоведении существует гипотеза, “блестящая разгадка” этого ребуса. Якобы чета выстроилась перед зеркальной стеной Аранхуэсской галереи, и каждый разглядывает себя, а Гойя пишет отражения. Эту гипотезу я хочу опровергнуть.

Во-первых, неправильно думать, что высокие персоны все строились перед художником как на параде, а он прилежно списывал то, что видит. То есть пока он трудился над одним лицом, прочие часами топтались без дела? Невозможно. Работа над парадными портретами шла иначе, и это известно по многим источникам. В приоритете всегда было удобство высокородного заказчика, время утомительного позирования сводилось к минимуму. С натуры писалось одно лицо, в платья и камзолы наряжались манекены. У Ван Дейка, например, имелись многочисленные восковые слепки рук, чтобы как можно раньше освободить высокого посетителя.

Без сомнения, члены семьи позировали поодиночке, мастер вписывал их лица в заранее продуманную композицию.

Очень может быть, что перед ним стояли тринадцать наряженных манекенов. Можно было сосредоточиться на деталях и не беспокоить при этом королевское семейство.

Семья могла явиться перед Гойей во всём блеске своих нарядов, но только один раз и ненадолго – чтобы навести мастера на эффектное композиционное решение. Картина – прежде всего результат мощного творческого воображения. Полагать, что дело художника состоит лишь в пассивной фиксации того, что перед его глазами – значит сводить его роль всего лишь к фотоаппарату. Но к темпераментному фантазёру Гойе это точно не относится!

Во-вторых, никто и никогда не писал свою натуру в зеркало, если можно смотреть на неё непосредственно. Зеркало всегда переворачивает отражения. Писать отражения вместо натуры – заведомо терять сходство, что для придворного художника совершенно недопустимо. Да и что рассмотрел бы Гойя в глубине зеркал, из-за спин и затылков?

Все автопортреты, писанные перед зеркалом,  не слишком достоверны, как и наше представление о самих себе, полученное благодаря зеркалу. Художники Нового времени знали об этом эффекте и, если стремились к правде, устанавливали систему из двух зеркал – таким  образом, чтобы переворачивать обратно перевёрнутое изначально отражение. Параллельно они решали проблему рук, если они изображались: палитра в прямом зеркальном отражении оказывается в правой руке, кисть – в левой.

Чем же объяснить странное положение живописца позади портретируемых? Думается, сам Гойя просто не озаботился подобным вопросом. Допустил небрежность или легкомыслие. Вам нужен четырнадцатый? Пожалуйста!

Но здесь может быть и дьявольская насмешка. Мы – зрители – видим блестящий фасад испанской монархии, важные, надменные, самодовольные лица. Дон Франсиско даёт понять, что вся эта компания для него – чванливое сборище высокопоставленных задниц.

И ещё один момент, где точно не обошлось без чёрта или тёмного духа: верхняя и средняя планки изображённого подрамника отчего-то резко скошены вниз, как при перспективном сокращении. Но оно здесь как раз невозможно, и линиям планок следовало бы быть почти параллельными горизонту и краям картины. Эта нелепость бросается в глаза; как первый живописец мог так ошибаться? Или, если это сделано сознательно, его картина должна наклоняться, буквально проваливаться сквозь пол одним краем. При желании в этом можно усмотреть намёк на шаткое положение монархии и её обречённость в скором будущем.

Действительно, тучи на политическом горизонте сгущались, Годой страшно возмущал Наполеона своей дерзостью и самоуверенностью. Французское вторжение не заставило себя ждать, и в 1808 году семью разметало военной бурей. Король попытался бежать в Южную Америку по примеру монарха португальского, был захвачен, попал в плен к Наполеону, отрёкся от престола, в качестве утешения получил замок в личное пользование, а по окончании Пиренейской войны в 1814 году переехал в Рим в качестве частного лица, где скончался спустя пять лет. Воцарился его старший сын Фердинанд VII, до того проведший шесть лет в заточении. Испанская монархия стала конституционной.

Гойя дожил до глубокой старости и умер на чужбине, во Франции в 1828 году.

24. 08. 2022