Глас

Что ж, привет, мой неспящий коршун. Всё сидишь где-то там, в углу. Мониторишь, когда ж я брошусь острым камнем в мадам судьбу. Но вот странность-то: я не камень и не галька в песчаном сне. Я упрямо горящий пламень, озаряющий путь во мгле. Во мне столько певучих вёсен, во мне так много диких птиц, что плутая средь голых сосен, позабыла я крик синиц. И не то чтобы я забыла — я не знала и вовсе, но ты старался, чтоб я отбила всю себя об твоё крыло. Чтоб пустыня во мне палящим, но не любящим солнцем впредь убивала восходы спящих, нежных чувств, оставляя треть. И жила я так третью зиму, иссыхая самой собой, пока боль вдруг не стала зримой. Пока что-то не дало сбой. Я металась гремучей смесью вдоль бесчисленных тайных троп, я пыталась стоять на месте, но тотчас прошибал озноб. Я не знала, куда и что я, и не ведала где, зачем. Кое-как доплелась до края, чтобы бросившись, стать ничем. Чтобы камнем, прозрачной галькой пронестись по зеркальной тьме. Чтобы стать незаметной калькой, затеряться строкой в письме. И я руки раскинув, плачем похожу на тот крик синиц. И момент моей смерти значим — я не чувствую тех границ, что держали когда-то пленной в веренице кошмарных дней. Я сокровище, дочь вселенной, вновь обретшая свет огней. И во мне ни следа пустыни, посмотри, там одни леса, там дубравы да сплошь святыни, там из звёзд на листве роса. Мои реки шумят с надрывом, бесконечно любовь даря с ветра лёгким, как бриз, порывом и волнительным, как заря. Кто сказал тебе, глупый коршун, что любовь — это боль сквозь смех? Угол тесен, и ты встревожен — для меня теперь нет помех. Я не стану дробить и прятать свой прекрасный и дивный мир. Я не блюдо, что нужно стряпать — многогранный души сапфир.