Караваджо и другие

               
               

              ковидный сон


     Капли мелко и редко бились о карниз, срываясь с выступов выше моего этажа, потому что это был не дождь даже, это был очень мокрый воздух, какой бывает только в городе на Неве, когда и внизу – Нева, и в воздухе – Нева, и облака наверху наполнены Невой.
     Это было уютно, потому что мне не надо было вставать, надевать калоши и дождевик, а надо было лежать в постели. (Вот откуда это? Дождевик старый есть на даче, калоши видела только на  чудо-дереве Чуковского… Температурные изыски…)  Встать с постели я не могла при всём желании. Начинала вставать и наваливалась такая тяжкая усталость, что я скорей укладывалась снова, отдохнуть от вставания.

     Пришла кошка по фамилии Тряпицына, привалилась мягким боком, типа, тут я, не хлюпай… Только что она по-хозяйски употребила мою утреннюю сосиску, стала толще ещё на миллиметр и пришла измерить мне температуру. Кошку я сегодня поднять не смогла, поэтому она меня, так и быть, удочерила.
     Кот Смоктуновский и чёрная дворняга Азиат наблюдали издали, попадёт Тряпицыной за сосиску или нет. Не попало. Тогда они отправились на кухню и разобрались с двумя сырыми сосисками, которые я забыла убрать в холодильник. В доме запахло, как ацетоном, анархией. Азиат положил лапы на кровать и с благодарностью облизал мне лицо, от него несло ворованной сосиской. Я потянулась за тапком, но не достала и добрый пёс подтянул его поближе, лишив наказание всякого смысла. Смоктуновский прыгнул на кровать и стал умываться, оттуда тоже потянуло сосиской. Рядом лежала Тряпицына, она пахла шерстяной варежкой, внутри которой лежала сосиска. В доме пахло не только анархией…
       
     Я протянула руку к коту, он обнял её мягкими лапами, спрятав когти и погрыз нежно мягкими зубами. Только он умел это делать, прятать зубы так, что казалось, что их нет, а есть старушечьи беззубые розовые дёсна. Младенческая беззубость в голову не пришла, так как кот был в летах. Смоктуновский был тапёром, в прошлом - известным пианистом. Даже теперь, когда его никто не видел, он всё равно носил галстук-бабочку и потёртый фрак и садился за пианино с шиком,  эффектно отбрасывал волосы и вскидывал руки над клавишами, как некогда при полном зале садился за роскошный рояль… Его невозможно было представить себе с зубочисткой или, скажем, спорящим с кем-то за еду… Если бы не простецкий Азиат, он не стал бы красть сосиску. Хотя покормить то я их сегодня не смогла.

      Азиат был шахтёром из Кемерово или Уэльса, или Донбасса, не важно. Когда он собирался отряхнуться, я зажмуривала глаза. Миллион частиц угля должны были разлететься  в разные стороны и я не удивилась бы, что пёс в итоге оказался бы белым. Вдоволь победствовав, он взял себе за правило исполнять ритуальные танцы до и после прогулки, еды, сна… Цокая в прихожей по паркету, позвякивая каской, фонарём, верёвками, он благодарил судьбу за то, что идёт гулять, ест, спит. Я представляла себе, что шахтёры в Кемерове или Уэльсе, или Донбассе тоже исполняют ритуальные танцы, прежде чем войти в мать-землю и взять немного жирного угля, а выходя с углём, благодарят за него и обещают поделиться с другими. Ведь даже львица съедает не всё мясо, оставляет тем, кто по мелочи ошивается в кустах.

    Тряпицына была второгодницей, третий или четвёртый год. И так как в новый класс она не переходила, нового платья ей не доставалось. А из старого она выросла, рукава были коротки, ткань на локтях истончилась и просвечивала, коричневые колготы в рубчик носили штопки и вытянувшиеся коленки. Но она была несказанно добра, принадлежала этой классной комнате и с радостью встречала третьеклассников, нося две косички, подобающие третьему классу. Она всё здесь знала, ничего не боялась и не хотела двигаться дальше. Тряпицына кошка плотно вошла в моё биологическое пространство и выбираться из него не собиралась. Только Тряпицыну терпела кошка Караваджо, которая не любила толпиться вокруг хозяйки и никогда не выказывала ласки в присутствии других.

     Караваджо была чёрной кошкой с белым мазком полусухой кистью по спине. Строго говоря, раньше она была белой кошкой по имени Лукреция, но часть угольной пыли всё же попала на неё и, со временем, она стала чёрной кошкой Караваджо. Она была – дама, за что-то изгнанная из высшего общества. Но глядя на неё, начинаешь понимать, что высшее общество,  это то общество, в котором оказалась Караваджо. И высшее общество перестало им быть, как только она покинула его. Может быть, там слишком любили зубочистки. Может быть…

   Я плакала о мире и от температуры, мне так хотелось всё вернуть назад. И беспомощное моё состояние  во всех смыслах очень мешало. Хотелось раствориться в видениях и больше не существовать наяву, где плакали и плакали окровавленные мальчики... Видения сменяли друг друга: огромный зал, овации, признанный и прослезившийся Смоктуновский кланяется, поправляет старую, но почищенную и отглаженную бабочку, сцену освещает радуга, в проходах бродят белоснежные единороги, в ложе сидит роскошная Караваджо и обмахивается веером, микроскопические частички угля сверкают в свете полупогасшей люстры, и там, в ложе, было бы высшее общество, если бы там кто-нибудь ещё был, Азиат отнимает у входящих в зал зубочистки, Тряпицына с двумя условными косичками и в цветастом фартуке, угощает входящих грушевым ситро за три копейки, бесплатно.