От имени великого

Я был рожден не женщиной – страною.
Не по-людски – извергнут изо рта.
Во время рвоты, после перепоя,
В один из дней Великого поста.

Куда деваться… Каждому уделом,
Помимо жизни и ее конца,
Положен срок рождения и телом,
И способом, забавным для глупца.

Но вот беда… Я не одним рожденьем,
Чудным и гадким, толпы возмутил.
Случилось так, что чьим-то странным бденьем
Во мне господь надежно воплотил

Великий дар, что посильней таланта
Являть шедевры кисти и пера.
Да что талант… Великий гений Данта
В сравненьи с ним – убогая гора.

Та самая, в мучных верхах которой
Почти всегда не благодать, но тишь.
А злые недра, как источник вздора,
Родят порою крохотную мышь.

И этот дар – для Господа потеха,
Как от побед в небесное лото,
Явив предлог божественному смеху,
Стал означать на деле только то,

Чтоб я навек, коварно, по-злодейски,
Отринув в гневе Родину и мать,
Мог, умирая на крестах житейских,
В грядущих поколеньях воскресать. 

И вот я жив! Как прежде – ненадолго.
Бреду в полях заброшенной страны.
А вдоль полей – ни жизнь, ни «перемога».
А у страны – восторженные сны.

Я с детских лет сумел увидеть лица
Кормильцев и властителей оскал.
И, как и все бывалые провидцы,
То воскресал, то снова умирал.

Та смерть была ни первой, ни последней,
Ведь я уже бывал убит не раз.
Убит, когда Есенина намедни
Вгоняла в петлю дикость сирых масс.

Или когда Святого Александра,
Поэта светлого, подобного Христу,
На крест дуэльный вздергивала мантра
Толпы, облобызавшей клевету.

А «свет тот» светел душами великих.
Хотелось мне остаться там навек.
Но хмурились прекрасные их лики,
И размыкали мне засовы век.

Но прежде чем покинуть их покои,
Ответа знать хотел я горячо.
И требовал надменно и спокойно
Свое. И тряс холодное плечо.

Мне старец славный с прИщуром известным,
Поднявши палец, повелел внимать.
И суть Руси поведал слогом резвым:
«Верхи не могут, а низам плевать».

Он говорил и теребил мне вежды.
Вдыхал в них жизнь, толкал меня взашей.
На белый свет, где мерзкие невежды,
Страной рулЯт без глаз и без ушей.

Родившись вновь, не знал, куда податься.
И по руинам брел среди дворцов
Родной страны, мечтая потягаться,
С банкирской удалью сионских мудрецов.

Мне аргументом быт товарищ славный
Тридцатисловый бойкий удалец.
Он хлам Руси и сброд, и грязи лаву
Крошил в муку и водружал венец.

На головы простой забитой черни
С глазами светлыми, как добрая река,
Что жизнь губя, погрязли в черной скверне,
Им не отмыться долгие века.

Мне страшный взрыв небесного раската
Напомнил предпотопную грозу,
Когда в глазу оболганного брата
Я увидал горящую слезу.

Чиновных орд я жаждал смыть бесчинства
Кровавым, очистительным дождем.
Но слышал стонов робкое единство:
Пока не срок, давай-ка переждем.

В чаду безумств я уничтожил лики
Святых отцов, чтоб не создать их вновь,
Как тот еврей, ужасный и великий,
Который проклял собственную кровь.

И став свидетелем народного бессилья,
Я разглядел над Родиною рок.
Меня срыгнула в жизнь моя Россия,
И я утоп в грязи ее дорог…

            Продолжение следует