Родословная. Устюжна, бабка по отцу

Чудь суеверная, нравом таинственным чуждая,
Чудны болота твои и опасны леса.
Кружевом синим на чёрном, острожная, вьюжная,
Потусторонние все собрала голоса.

Рыжие куры пасутся в пыли твоей девственной площади,
Синий, белёный на ней отдыхает лабаз -
Манит к себе влажной тЕни покоем заброшенным
И отпоёт может в этой тенИ, замечтавшись, как раз.

Жмётся к собору прекрасному, древнему, красному
Город дымами сомнений и крыш островерхой гурьбой.
Но к вожделениям нашим и к миру сему - безучастному,
Нет ему дела - он здесь не со мной, не с тобой.

Посередине стоит, ото всех от окраин
Видится облаком в небе и призраком рая,
Но огорожен оградой, а в ней окольцован погостом -
Он не для нас, а для мёртвых спокойствия остров.

Четырёхгранная башня его высока колокольная:
Падает, падает, падает, падает молния;
Падает, падает, падает, падает колокол
Чарами этих лесов на века околдован он.

Зло: катастрофы, убийства, пожары, болезнь, наводнение
Он предвещает своим неизменным падением.
Лет через пять восстановят опять колокольню,
И ожидание вновь станет хлебом и солью,

Страхом, надеждою, радостью общей и странной:
Не обмани нас, ещё покарай окаянных!
Он себе верен и ждать заставляет недолго -
Снова уронит на головы камнем его колокольня.

Вялит рассеянно лето и скукой недужит,
Дрёма на веках повисла, и больше не служит
Время отсчётом мгновений - оно навсегда неизменно.
Просто сгущаются тени, смещается луч постепенно.

Вянет в канавах сырых и глубоких крапива.
Если ужалит, то сам ещё скажешь спасибо
За ощущение жженья бодрящего тело:
Хоть волдыри почесать появляется дело.

В этом соборе Орловы и Хватовы
Благопристойный союз заключили когда то.
Каменный дом на мосту от него, от неё вензеля
Хватова Зоя - ЗХ в серебре. Получилась семья.

Был он делец и какой то заводик
То ли имел, то ли им управлял.
Словом - орёл! Но присутствием вроде
Жизнь не особо семье отравлял.

Дочери - трое как в сказке, погодки.
Резвые, крепкие, милые - боровички.
Всех окрестил, за здоровье проставился водкой,
И подарил им для бабочек ловли сачки.

Как то ещё им привёз гуттаперчевых кукол -
Всем одинаковых, но всё равно подрались.
Что тут поделаешь? Это не злоба, лишь скука.
Как осознаешь в отсутствии времени жизнь?

В пену зарывшись навек неглиже,
Зоя томилась на первом своём этаже.
Дети с прислугой спускались к столу со второго.
Это был общий порядок - без умысла злого.

Под керосинкой она разбирала пасьянс.
В этом присутствует некий нюанс:
Детям с закатом зари полагалось в кровать.
Значит и свет ни к чему: помешает им спать.

Если Надежда не кончила к сроку урок,
Мама пихала со стула ногой под бочок:
Знай своё место, невежда, плати свой оброк
Старшим, уже безнадёжным,и знай свой порог.

Только однажды случилась беда,
И не забыла её уже ты никогда:
Встать не смогла ты с кровати, в болезни чаду,
Всё вычитала на ветке синичек в бреду,

Рылась зверюшкой в постели , искала осколки ресниц,
Птиц собирала из ромбов, разваливал птиц
Звук граммофона под полом, унылую фразу твердя:
"Бель Татиана,ви роза!" - тоску наводя.

Месяц за месяцем - и прокатилась зима.
Зоя кричала под полом: "Возьми вас чума!
Надо белья заказать для неё, а для нас из сукна
Траур приличный - всё я, не иначе? Сама?"

Ты по ступеням сошла босиком, не узнала их лиц
Под козырьком своих зноем спечённых ресниц.
Словно меж вами, стирая черты их, бежала вода.
И поклялась от капризов чужих не страдать никогда.

Клятву сдержала, Цзедун ты наш Мао!
Солнце с тобою всегда заходило, вставало.
Шпарила в бане меня кипятком - я сознанье теряла -
Группы, увы, не твоей - кровь из носу хлестала.

Лет этак тридцать спустя хоронили тебя: на лице ни морщины.
Ты золотая загаром, как дерево гладкая вся, будто бы без причины
Ты перед нами в гробу, и я  лаской последней смахнула
Красных, прозрачных с лица муравьёв - ты улыбкой вздохнула.

Как ты красива была! От стыда умерла бы Елена,
Трою обрекшая смерти, союзников - плену.
Ты ж никогда, как ни странно, свою красоту не ценила.
И подавляя упрямство во мне, лишь его и любила.

( продолжение следует)