Номер тринадцать

НОМЕР ТРИНАДЦАТЬ
– Синусом острого угла прямоугольного треугольника называется отношение противолежащего катета к гипотенузе…
Перед глазами, как по мостику, ползёт по тонкой зелёной травинке божья коровка. Травинка клонится к земле, а малюсенькое создание, деловито перебирая крохотными ножками, не спеша, переползает на мой, подставленный вплотную к острому кончику травинки, указательный палец.
– Божья коровка, улети на небко. Там твои детки кушают котлетки. Всем по ложке, а тебе ни крошки… – Потянувшись рукой к слепящему глаза солнцу, бормочу я, полулёжа на узорчатом синем покрывале в тени куста дикого шиповника. Красный с чёрными горошинами на спине жучок суетливо крутится на ногте, недовольно шевелит усиками. И, наконец-то решившись, поднимает, растопыривая в стороны, яркие глянцевые крылышки, улетает прочь. Будто на самом деле спешит делить между далеким божьикоровочным выводком вкусные считалочные котлетки.
Полдень, жарко. От реки уже не веет прохладой. Рядом со мной, на покрывале – толстая общая в клетку тетрадка, аккуратно исписанная аксиомами, теоремами, доказательствами. Завтра в нашем восьмом классе экзамен по геометрии, готовлюсь.
– Ленка, да брось ты читать! Сколько можно гранит науки грызть? Перед смертью не надышишься. Пошли купаться! – полчаса как убеждает меня, четырнадцатилетнюю зубрилку-отличницу, желающая поскорей грациозно пробежать к воде мимо играющих в пляжный волейбол мальчишек кудрявая рыжая одноклассница Светка. – Купаться-я, Ленка-а, Ленка-а! – почти не умолкая, канючит она.
– Иди, я ещё поучу, – не соглашаюсь я.
Но уже через минуту мысленно, сама с собой, вступаю в спор: «Дей-ствительно, сколько можно учить? Мозги скоро закипят. С утра долблю эту геометрию. Надо, надо, надо!.. Три билета повторю и…» А в голову вместо порядком надоевшей науки, мешая повторению пройденного, навязчиво лезут стишки-запоминалки из маминых школьных времён, которые я, поднимаясь с покрывала, вслух декламирую изумлённо округлившей глаза Светке, удивляясь сама себе:
– Пифагоровы штаны на все стороны равны. Знает каждый пионер – длина окружности два пи эр. Биссектриса – это такая крыса, которая бегает по углам и делит угол пополам…
Ещё мгновение, и подкинутая вверх тетрадка, перевернувшись в воздухе и раскрывшись веером страниц, пестря цветными, аккуратно начерченными, чертежами, стремительно летит в колючий куст. А я, подняв лицо к небу и словно обращаясь к кому-то: «Эй, Вы там, наверху!», как поёт по телику в известном одноимённом клипе-шлягере с замотанной в полотенце головой примадонна Пугачёва, громко, во всеуслышание, безапелляционно заявляю:
– Если Бог есть, он даст мне тринадцатый билет! – я разбегаюсь и, считаю во весь голос на ходу. – Раз, два, три! – буквально залетаю в холодную реку, поднимая кучу радужных брызг, ныряю и плыву, плыву… Догоняя меня, следом, «тем же макаром», в воде оказывается довольная Светка.
– Ты серьёзно про тринадцатый билет, ну, что вытащишь его на экзамене? Лен, тебе же, по большому счёту, всё равно, какой достанется. И так сдашь, однозначно, на пятёрку. Зачем попусту волноваться-то? – уже на берегу, под тем же диким шиповником, одолевает расспросами докучливая одноклассница.
Обе знаем, что заполучить сей билет на экзамене – есть вожделенная мечта всех без исключения сдающих, особенно, закоренелых двоечников. По причине того, что в него, этот самый билет, в противовес прочим двадцати с небольшим, составителями были включены самые наилегчайшие два вопроса и задача. На четвереньках, раздвигая колючие ветки шиповника, лезу в самую середину куста. Ободрав руки о его колючки, отыскиваю застрявшую в ветках, у самой земли, заветную тетрадку. Пятясь, таким же образом возвращаюсь назад. И, присев на корточки, хлопая попеременно то по коленкам, то по тетрадке ладонью, стряхиваю серый песок, пыль и налипшую сухую траву. Засовываю тетрадь в пляжную сумку вместе со свёрнутым синим покрывалом. Затем, неспешно поворачиваясь к Светке, с деланной уверенностью в голосе, серьёзно и убедительно произношу:
– А как же! Если Бог действительно есть, то мне тринадцатый билет, факт, и достанется!
Продолжая собираться, снимаю с куста развешенную на нём одежду, накидываю ремень пляжной сумки на плечо и, подхватив с песка сандалии, зову:
– Пора, пошли!
Направляюсь в кабинку переодеваться. Светка, скоренько пособирав подмышку свои вещи, спешит за мной. А, возвратившись домой, я, утомлённая зубрёжкой, жарой и купанием, засыпая, напрочь забываю об этом разговоре…
***
Бога я побаиваюсь. Он строго смотрит на всё происходящее со старинной родовой иконы из тёмного угла кухни в доме моей бабушки, и, как будто упреждая меня, совсем ещё маленькую девочку, в чём-то предосудительном, сердито грозится поднятым вверх указательным пальцем.
– Боженька-то, вон он! Всё-всё видит! – частенько, независимо друг от друга, напоминают мне, чтобы остановить мои детские шалости или, когда я, малоежка, отказываюсь от завтрака или обеда, женщины нашей семьи по материнской линии – прабабушка, бабушка или мама, особой религиозностью, впрочем, никогда и не отличающиеся. Точно также меня иногда пугают милицией, бабой ягой или неизвестным никому кроме, как впоследствии оказалось, фантастическим персонажем сродни домовому – лохматым и грязным Мочушкой, почему-то сидящем под прабабушкиной металлической кроватью, но регулярно планирующем из-под неё вылезти и утащить меня, если не буду слушаться.
– Ленточка, Ленточка, ну-ка, давай-ка, ешь булку с маслом, будешь толстая, красивая! – убеждает прабабушка, пережившая голодное время революции и двух войн, поднимая вверх крючковатый из-за подагры указательный палец – точно так же, как Бог на иконе, под которой она сидит на своей кровати…
***
– Только попробуйте! Поубиваю, если кого там увижу! – грозя кула-ком всему классу, стращает наша «классуха» накануне большого церковного праздника. Ходить в церковь, по школьным меркам того времени, строго запрещено. Учителей туда на каждые Рождество или Пасху с вечера отправляют «дежурить», чтоб ловили учеников-нарушителей, которых потом на собраниях будут стыдить и «пропесочивать», могут и родителей в школу вызвать. Регулярно проводятся атеистические классные часы, на которых настойчиво вбивают в голову, что Бога нет, а религия – «опиум для народа». В ход идут и поэма Пушкина про Попа с Балдой, и стихи Маяковского о религии, плакаты, фельетоны из журналов, песни со словами вроде «мы всех богов свергнем с небес». Непонятно только, как можно свергнуть того, кого, как они считают, нет?.. Но доходит до того, что после одной из таких бесед одноклассник у своей бабули в деревне иконы топором переколол. Крещённые почти все поголовно, но крестик в школу надевать нельзя – будут неприятности. Мой у мамы в коробочке на полке в шифоньере лежит.
Я не просто читаю, я – «глотаю» книги. Среди бабушкиных, в само-дельной резной тумбочке, рядом с патефонными пластинками, нахожу Библию для верующих и неверующих Емельяна Ярославского 1959 года выпуска, журналы «Наука и Религия», с которыми рядом, вместе с её медицинскими справочниками, соседствуют, впрочем, и рассказы Ги де Мопассана, флоберовские «Воспитание чувств», «Госпожа Бовари». Далеко не самая подходящая подборка для ученицы средней школы, но за тем, что я читаю помимо «списка на лето», никто не следит...
В Знаменскую церковь Борисоглебска иногда захожу с мамой или бабушкой, будучи в родном городе на каникулах. Там красиво, тихо и как-то торжественно. Но, главное, почти всегда, когда я попадаю туда, малолюдно – почти пусто. Благоговейно, с несказанным восторгом, разглядываю иконы, но больше, конечно, как на живописные портреты. Учусь в художественной школе, очень хочется написать икону самой.
Под Пасху весной родители тоже отправляют меня в Борисоглебск. С утра бабушка зовёт вместе с ней куличи святить. Отказываюсь: одета в яркий и пёстрый красный свитер, вызывающе короткую юбку, черные колготки в сетку, на голове – копна взбитых кудрей. Но бабушка не отстаёт:
– Идём, донести поможешь и только во дворе в уголке постоишь.
Соглашаюсь, собираюсь, иду. Остаюсь ждать её в церковном дворе у забора. Мимо проходит священник. Останавливается, снимает с себя длин-ный светлый плащ, накидывает на мои плечи и, слегка подталкивая по направлению к порогу церкви, тихо шепчет:
– Заходи в Храм, не бойся. Господь всех любит… – и дальше громко восклицает, обращаясь к тем, кто во дворе храма находится. – Радость! Ра-дость! Здравствуйте! С праздником! Как много людей пришло! Проходите! Проходите! С Праздником!

***
В шумном в обычные дни школьном коридоре непривычно тихо. Слышны лишь шёпот напоследок зубрящих геометрию нарядных, в парадной форме, одноклассников и шелест лихорадочно перевертываемых ими страниц тетрадей и учебников.
Я стою у огромного раскрытого окна. Мои русые, корзинкой, туго заплетённые косы с обеих сторон венчают атрибутом высокой торжественности колоссальных размеров белые капроновые банты. На коричневом шерстяном форменном платье – жёсткие и немного колючие, подшитые с вечера накрахмаленные воротничок и манжеты. В красной лакированной левой туфле, на удачу, припрятана ежесекундно норовящая выскользнуть из-под пятки в носок медная пятикопеечная монета. А в застёгнутом булавкой кармане белого, с оборками по бретелькам, сшитого мамой школьного фартука лежит сложенный вчетверо тетрадочный листочек в клетку. Со словами молитвы – Живые помощи. Мамой же аккуратно переписанными с такого же, но уже истёртого по углам, старого, переписанного бабушкой из молитвенника, листка. Когда я тяжело болею, мама кладёт мне в изголовье кровати на подушку их и свою свадебную фату, брызгает на меня святой водой, зажигает свечу и читает эту молитву. И я тоже знаю её почти наизусть.
Подведя итог моей тщательной подготовке, очень напоминающей стихотворение Самуила Маршака «Приметы», где девочка Валя, как и я, собирающаяся на экзамен, чтоб заручиться везением, следует всевозможным приметам и суевериям – окунает пальцы в чернила, мечтает увидеть бородатого вагоновожатого в трамвае и так далее, мама утром перед дверью квартиры, троекратно перекрестив меня, напутствует:
– Будешь выходить из дому, входить в школу и в класс, не забудь повторять: «Ангел мой, пойдём со мной, ты впереди, я за тобой».
– Да, хорошо, обязательно скажу. Пока! – киваю, спорить с мамой бесполезно. Громким шёпотом, чтобы она слышала, приглашаю Ангела присоединиться ко мне, и одновременно направляюсь к лифту.
В школе только сдающие экзамен. Коридоры пустые, гулкие. Из рас-пахнутых окон пахнет ещё не отцветшей сиренью. Я собираюсь зайти пер-вой. Стоять и трястись «за компанию» от страха с переживающими одно-классниками не по мне. Пригласили. Пора. В классе, волнуясь, иду по проходу между рядами пустых парт, подхожу к столу экзаменационной комиссии, на котором возле вазы с пышным букетом сирени уже разложены ещё никем не выбранные двадцать два билета.
– Тяни, Николаенко, – направив указательный палец на узкие, аккуратно нарезанные, полоски бумаги, предлагает мне наша математичка, Раиса Михайловна. Энергичная, жизнерадостная, средних лет и роста женщина, плотная, с почему-то всегда стоящими дыбом в результате химической завивки короткими кудрявыми волосами. Талантливейший предметник и педагог, привившая мне, да и не только мне, огромную любовь к математике.
И я, крепко зажмурившись, мысленно пригласив Ангела к участию, наугад тыкаю пальцем в билеты. Открываю глаза и, взяв в руку тот, на который попала, переворачиваю, чтоб зачитать номер. Но ошарашенная, удивлённо смотрю на бумажку с билетом и молчу.
– Ну, называй номер и иди, садись за первую парту готовиться. Лена! Что молчишь? – как будто издалека доносится до меня голос учительницы.
Все трое членов экзаменационной комиссии внимательно смотрят на меня.
– Тебе что, плохо? Воды? – взволнованно интересуется кто-то из них.
– Нет, наоборот, мне очень-очень хорошо… – бормочу я и уже громко заявляю. – Билет номер тринадцать! Первый вопрос, теорема о сумме углов треугольника. Раисмихална, а можно я без подготовки?!
И, не дождавшись ответа, прямо с зажатым в руке билетом, направляюсь к доске за мелом, по дороге сняв с крючка и сунув подмышку огромных размеров деревянные линейку и транспортир, которые так и норовят урониться на пол. А в то же время вниз от затылка по шее и дальше по плечам, спине, рукам, ногам, не останавливаясь, бегут мурашки, будто меня догнал и щекочет подкравшийся сзади Ангел. И я, будто во сне, вижу, как математичка наклоняется к остальным членам комиссии, что-то тихо им говорит, а они по очереди кивают ей. Потом она обращается ко мне:
– Иди, Николаенко, пять! Сдала экзамен! Тринадцатый билет в твоём исполнении мы однозначно слушать не будем. Он для тебя слишком лёгкий. Иди, иди… Зови следующего. Считай, повезло так повезло. Надо же!..
Я быстро выхожу из класса, машинально сообщаю одноклассникам, что очередной ученик может начинать испытывать судьбу. На множество вопросов: как было, что было, что поставили – не отвечаю. Сунув машинально кому-то в руки уже ненужную мне тетрадь с конспектом, направляюсь к тому же открытому окну, воздуха глотнуть. Радости от не заслуженной ответом пятёрки совершенно нет, скорее, я испытываю разочарование, но одновременно в моей голове ярким полосатым мячиком удивлённо и радостно, сами собой, скачут слова:
– Есть! Есть!.. Он есть! Точно есть!
С этого момента и начинается моя Вера в Бога. И не как в карателя непослушных детей и, даже, непослушных взрослых, а в прибежище и защиту. В того, кто посылает Ангела охранять меня на всех путях моих, чтоб не приключилось со мной никакого зла. Так на листочке с Живыми помощами написано… А ещё, оказывается, Бог может по-доброму подшутить, подсунув тринадцатый билет на экзамене, как неопровержимое доказательство его незримого присутствия во всём-всём.
– «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Моё. Воззовёт ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Моё», – едва шевеля губами, почти про себя, произношу концовку знакомой молитвы. И уже как-то по-иному гляжу в распахнутое окно, облегчённо вдыхая аромат сирени. Май, утро. Каникулы скоро. Хорошо!..