каприз художника

Жара спадает, спит планета,
не вся, конечно. Разреши
себе в пространстве Интернета
стоять над пропастью во ржи.
На полке Сэлинджер, зевая,
глядится в зеркало стекла,
но ты не спишь, душа живая,
ты ноешь, словно затекла
под грузом всяческих попыток
роман хотя бы раз прочесть,
но автор, видимо, был прыток -
писал, да не про нашу честь.
Скучает книга, ждут герои
прочтения, планета спит,
но книгу, всё же, не открою.
Садится в градуснике спирт
к утру всё ниже, ниже, ниже,
гнездится холодом в паху.
Ты как, родная? Объясни же -
в романе этом ху из ху?
Молчащий классик, сигарета,
душа, затёкшая в пыли -
ночная жизнь анахорета,
другой добиться не смогли
ни ты, ни я, по ржи ступая,
моя хорошая, увы.
Не спишь? Всё та же боль тупая,
заботы выше головы?
Давно прочла? Жара достала?
У нас прохладнее уже,
и классик сходит с пьедестала,
и ночь трясётся в мандраже.
Но я, пожалуй, не усвою
простую истину - не трожь
написанное сетевое -
всю эту пропасть, эту рожь -
такая тема основная.
Не спится, пухнет голова,
на многоточия меняя
невысказанные слова.

***

Уже час пик, и воздух горек,
огнями полон автобан.
Дон Педро едет на пригорок,
где много диких обезьян.
Там донна Роза д'Альвадорес
и пробка в тысячу машин,
там будет щупать, раззадорясь,
дон Педро тёплый крепдешин.
Какой простор для аллегорий,
писатель вовсе не простак,
и лиргерой его, Григорий
Распутин, мать его растак!
Испанский стыд, славянский порох -
благая весть с передовой -
дон Педро мёртв! Во всех обзорах -
портрет Григория с вдовой.
К чему бы это... По сюжету
иной посыл, иной мотив.
Час пик. Писатель пишет это,
другое время охватив.
Другие нравы, донна Роза,
каприз художника, полёт
фантазий - признаков склероза,
иначе кто ж ему нальёт
в бассейн мадеры, боже правый.
А так, слепил из двух одно -
читатель кинулся оравой
искать за дном другое дно.
Пригорок. Стой на нём и чванься,
води бразильский карнавал,
чтоб самозванец самозванца
к богатой тётке ревновал.
Час пик, писаки - глас народа,
и что ты им ни говори,
они привычно пишут оды
из грязи вышедшим в цари.

***

Велел себе не надеяться,
хотя вариантов тьма,
но дело решила детская,
ты это поймёшь сама.
По шторкам с огнями ранними,
по брошенному - молчи,
проёму окна с геранями,
столу, где лежат ключи.
По кошке на подоконнике,
что солнце ловя спиной,
лежала себе спокойненько,
пока ты была со мной.
По скисшему в холодильнике,
по брошенному в кулёк,
так всё понимают циники,
о тех, кто уже далёк.
И помнится то, что брошено -
молчи, это нужно, верь.
В гортани дрожит горошина,
предательски ноет дверь.
Неделя пройдёт усталая,
и зеркало-душегуб
укроет на гибкой талии
отметины рук и губ.
А детям учиться незачем,
не Ромул, поди, не Рем,
непросто даётся неучам
бессмыслица теорем.
Учебник, смешная книжица,
но каждый урок тяжёл,
и слово на слово нижется
для всякого, кто ушёл.
И совесть глаза не застила,
да выстригла, как лишай,
всю душу, чтоб выйти засветло
и бросить - не провожай.