Немодная ода

При встрече поэты негромко делились:
Война, ветераны – не модные темы.
Ушли поколенья, и – с Богом – простились…
Ну, сколько же можно слагать им поэмы?!
 
Мы им благодарны за мирное небо,
За верность отчизне и нашу свободу.
Но время летит и, однако ж, нелепо
Из пальца высасывать прошлому оду.
 
Чтоб лиру зажечь, важно свежее семя.
Что в душу легло и сознанье пронзило,
Чтоб жизнью дышало – упругое стремя,
И плодом своим земляков наградило.
 
Я даже согласна была с ними в чём-то,
Но, к счастью, судьба мне назначила встречу
С той женщиной, кто про войну знал девчонкой,
Что лиру зажгла. И поэмой отвечу.

…
Как в Муроме жили, она вспоминала,
Но не было скорби в глазах её мудрых.
Был голод и холод, страна отступала.
С улыбкой: «Лишь снег вместо сахарной пудры…
 
Нас четверо дочек у мамы, Полины.
И я – причитали – совсем не жилица,
Я третьей была и больной малярией.
Росла между жизнью и смертью, как спица.
 
Мне было лет шесть или семь, когда немцы
К Москве подступали и местность бомбили,
А жители наши – что те страстотерпцы…
Над Муромом фрицы всё время кружили.
 
Мы в детском саду ночевали, в том зале,
Что ближе к убежищу был и больнице,
Где пели когда-то для пап, танцевали…
Теперь там сверкали снарядов зарницы.
 
Обстрел среди ночи, и всех –  в подземелье,
Меня ж оставляли на той раскладушке
Одну-одинёшеньку, словно в ущелье –   
Тебе помирать всё равно где, подружка.
 
Сначала боялась, потом попривыкла.
Медведи и волки мне грезились в тьмище.
А после с жирафом в углу подружилась.
Он ласковый был, мой нежданный защитник.
 
Ведь снова была так близка я от смерти,
Но выжила. Правда, потом нам сказали –
У Гитлера город наш был на примете, 
Фашисты на Муром и бомб не бросали.
 
Музей самой тонкой роскошной посуды
Был в городе нашем. И точно – немецкой.
И прибыл фарфор неизвестно откуда
Пред самой войной – экспонатом эстетским».
 
Галина Борисовна здесь встрепенулась.
«У нас Карачарово рядом, вот чудо» –
И памяти гордость за город проснулась –
«Сам Муромец вышел, Илья ведь! оттуда.
 
И в русские праздники дружная тройка
Коней богатырских по городу плыла,
А в сёдлах Добрыня, Алёша Попович,
Илья Муромской –  вот где русская сила,
 
Чей щит был незримо на фланге переднем,
Чей дух защитил нашу землю и город,
Сражаясь за Родину-мать до последней…
И Муром сберег – пусть немецким фарфором».
 
Осколки снарядов летели на крыши –
Так наши стреляли по их самолетам,
И женщины всё собирали в затишье –
Осколки и клочья обойм пулеметных.
 
И думали матери, чем накормить нас,
Мы хлеб, как ириски подолгу сосали.
Где мыло взять, вечно чумазых отмыть нас,
Мы в саже от пороха в детстве играли.
 
А в школе был госпиталь – неподалёку.
Туда я пошла и кричала в окошки:
«Эй дяденьки, гляньте», – ладошку под щёку –
«Концерт я вам дам, только нету гармошки».
 
И вот уже смотрят из окон солдаты –
На цыпочки встав, закружилася в танце
Девчурочка в ситцевом простеньком платье.
И ручки из стороны в сторону: «Асса!»
 
Один подарил мне губную гармошку,
Другие бросали в ответ шоколадки,
Печенья давали и хлеба немножко,
А кто-то мне вынесет супа остатки.
 
Но мама однажды про все разузнала:
«Инфекции там очень страшные лечат!»
Хотя ничего в этом не понимала,
Но маме не стала я противоречить.
 
И вроде бы сыта, но мама в платочек
Всё плакала: «Лучше бы ты там не ела…»
Я снова от смерти была в волосочек,
Но выжила, вовсе я не заболела…
 
Но петь я любила! И вот, когда немцы
К Москве подходили, то брошены были
Правительством нашей отчизны советской
В защиту столицы все русские силы.
 
И к нам офицеров тогда поселили.
Две комнаты мы тем военным отдали,
А сами же в кухне все пятеро жили.
В большие квартиры солдат размещали.
 
У нас жил тогда офицер, дядя Коля.
Был добрым, посадит меня на колени…
«Ой, Коля, грудь больно, любила довольно…»
Всё пела… Смешно от моих откровений.
 
И он угощал меня чем-нибудь снова.
И в нашей квартире тепло теперь было.
Так пахло там пихтовым лесом, сосновым.
Ведь им, офицерам, дрова подвозили.
 
А мама моя была местной ткачихой
На фабрике днями, а ночью – за прялкой.
Мы, девочки, с нею всё, спать не ложились.
Хорошая выдалась в детстве закалка!
 
Мы прясть научились. Носки, рукавицы
Для фронта – отцам и для братиков наших –
Ночами вязали крючком и на спицах.
И пели! Поэтому не было страшно.
 
А было и так – вместе мы собирались,
Кто жили в округе и неподалёку.
Попеть под гитару (и малы, и стары)
Гармонь развести задушевно, широко...
 
Мы всё о любви в эти говорили:
«Ты мам, расскажи нам, как папу любила,
Как вы повстречались, как счастливо жили…»
Любовь из домов наших не выходила.
 
Хотелось любить в то тяжёлое время
И петь о любви, и любить без оглядки!
Мы жили надеждой (без всяких полемик),
Что скоро уж немца сверкать будут пятки!
 
Мы Родину нашу безмерно любили,
Пройдя через страх, через боль и разлуку,
Надежде своей доверять мы учились.
Война стала полною жизни наукой!
 
Победа с любовью извечно дружила!!!
Победа на крыльях летела навстречу!!!
Туда, где любовь! В сорок пятом кружилась,
Над Родиной нашей любимой. Предтеча…
 
…
И слёзы, и радость, и сердце сжималось,
Пока про Галину стихи написала.
Я ей благодарна, что память осталась
О том, что вокруг никогда не встречала.
 
И верить в любовь и прощать захотелось,
И сердцем обнять нелюбимых и злобных…
В душе словно искра любви загорелась.
И вера в её неземную способность.

И голос её откровением лился,
Звуча, как набат колокольный, – до боли.
Любовью мы сможем от бед исцелиться!
Зачем нам войны ждать – смертельной той доли?!
      Написано к 70-летию Великой Победы.     Марина Пескова,  2015 г