Единое целое

«Кровь, живущая в воспоминаниях, склеивает века»
Эсхил


Версты времён

В связи со скифско-греческими войнами, в ответ на многочисленные просьбы о помощи со стороны правительства Херсонеса, в Таврику Римом были направлены части 5-го, македонского, 11-го клавдиевого и 1-го италийского легионов, по национальному составу – фракийских.

Наша служба в Тавриде была хороша,
В стороне от военных походов
Отдыхали в казарме и плоть и душа,
Ясным сделалось слово «свобода».
Скифский царь не дурак был, не лез на рожон,
Знал, что с нашими проще напиться,
Мы гуляли, глядели на греческих жен,
Глазки строили местным девицам.
Не италики мы, но за нами весь Рим,
Мы на гордость сенаторским детям
В беспощадном бою Херсонес отстоим,
Раз уж присланы были за этим.
А пока нет желающих меч навострить,
Путь в Аид кратким сделав и близким,
Храм построим, вином окропим алтари
Богов – римско-сирийско-фракийских,
Общих, как и наш цезарь, и центурион-
Тоже бог, но простой и понятный,
Как и мы, он в бесхитростный быт погружен,
Отложив на потом подвиг ратный.
Мы обычные люди – едим, пьем, поем,
Любим деньги, не терпим безделья –
Черепицу на кровли домов продаем
Местным, прочную, наши изделья!
Торговать запрещают устав и приказ
Цвету лучшей на свете пехоты,
Но не выдаст закону, начальству не сдаст
Ветеран из своей же когорты!
И пред властью мы и пред Олимпом чисты,
Населенье на нас не в обиде,
Македонец с фракийцем навеки браты
И в сраженьях, и в тихой Тавриде,
Мирной лишь до поры, пока мы тут стоим,
Щит, орлы под своими орлами.
Здесь красивые девки. Мы нравимся им,
А они восхищаются нами!
Здесь прекрасна природа, светло и тепло,
Лучше здесь, чем на севере диком,
Где косматый германец зло метит стрелой
В лица нам, с наступательным криком,
Вдохновляя себя на бесславную смерть.
Надо будет – пойдем с ним сражаться,
Но приятней под солнышком здесь полежать,
Чарку выпить за гибель германца!
Не забыты ученья. В проточной воде
Пот отмыв, латы драим до блеска,
Подневольные люди, как все и везде,
Мы горды своей доблестью дерзкой,
Тем, что каждый из нас, я и он,
Имя носит одно – легион!


****
Нам очень больно верить в это –
В необоримость злой судьбы,
Знать, что бессильны доктора,
И невозможна Божья милость…
Когда б никто не умирал
С орбиты бы сошла планета,
И треснула, и развалилась
Под тяжестью людской гурьбы!



****
Позвонить. Сходить. Занять. Закупиться в магазине.
То хулу по Интернету, то приветы передать...
Это всё не просто время – это наши с вами жизни
Ускользают миг за мигом в никуда из никогда!



****
Мир современный вырос на войне
Былых эпох, в законе компенсаций,
А знать во все века, в любой стране
Стремилась от народа отличаться.
Всё было важно – латы, кони, флаг,
И внешний вид. Додумались сарматы:
Вожди их удлиняли череп так,
Что он не помещался в шлем стандартный.
На Пасхе, островке меж многих вод,
Над местной фишкой потрудились духи,
Там разделился крохотный народ
На длинноухих и короткоухих.
Но там был голод правилом земли,
Закон охоты требовал отличий,
Чтобы никто родных не завалил
В погоне за единственной добычей,
Зато в державах, где ценился раб,
Идея превосходства – та ли, эта –
По ходу многотысячных вчера
Вживлялась в кровь и рыцаря, и смерда,
Такого же раба, но – своего
По облику, по вере и по речи,
Ему не полагалось ничего,
За исключеньем плоти человечьей.
Но он не смел ухаживать за ней,
Рядить в цветные, яркие одежды,
Всем правил мир грифонов и коней,
Орлов и львов, обеты и обедни...
И ныне так. Зря ради пышных благ
Бояре пред царями гнут колена:
Не уравняли галстук и пиджак
Богатого вассала с сюзереном.



****
Куда, бедным, податься им?!
Вновь курорты вне доступа, а детишки хамят родителям:
Их презрели друзья под надежным британским флагом,
В Штатах, в Риме, в Брюсселе – всюду.
Им не выдадут в банке ссуду,
И араб там и чернокожий
Нашим гражданам плюнет в рожи,
Не подаст никто руку им,
Обзывают их русскими!
А они не такие! С детства!
Всех сильней от инфляции
Пострадали руководители
Разных рангов
И несчастные их семейства!
Не к лицу им печать иудина,
Но жить следует по приказу,
Пусть они под проделки Путина
Не подписывались ни разу!




****
Не воем истошно чуть что, не трындим о любви,
В драку
Сразу бросаемся, рьяно, и за друга, и за соседа,
Но простить не сумеем того, кто предал,
С этим – к Богу, а у нас свое право вето…
Мы же сами себя ославили, объявив
Пьянку
Одним из национальных приоритетов!



То же, что всегда

Обретают реликвии формы регалий,
Различимы и рая ворота,
И улыбки святых. Рай избранников встретить готов.
К ним сам Бог не бывает суров.
Мы же, грешные, их все века наблюдали
С верхотуры своих эшафотов,
Их слыхали сквозь треск разгорающихся костров.
Гей, апостолы! За «Апостола» пощадите первопечатника,
Просветителя и подвижника, Света воина,
Мракобесием обездоленный,
Превратился он в погорельца, вдовца, изгнанника!
Он хотел, чтобы книга в людском быту
Стала так же обычна, как ложка, миска,
Как свеча, как молитва-призыв к Христу,
Царство Божие сделав родным и близким.
Фолиант рукописный не по доходу
Кузнецу, землепашцу и садоводу,
Народу.
...Разломали станок и разбили набор,
Книги рвали, топтали, швыряли в костер.
Неужели и немец Иоганн Гуттенберг
Был такой же терзаемый человек,
Поношения, бедствия, муки сносил
Те же, что Иван Федоров на Руси?!..
Он бежал, в чем стоял от людской свирепости,
Прижимая младенца к нагой груди,
По морозу, сквозь вьюгу. Лишь в вере крепости
Возвышал он свой дух. Чтобы победить.
Через множество лет, когда мир завоюют машины,
Изменив улиц вид, предпочтения, нравы, язык...
Сгнил Иван в нищете, на ужасную смерть бросив сына,
Ради тех, кто привык
Обходиться без книг.
В перевернутом мирозданьи
Милосердье свое почем зря не тратя,
Просвещенные христиане
Всё про всё знают лучше, чем сам Создатель!




Педро Кальдерону в семнадцатый век

На современников зря уповала.
Можно ль на вас мне надеяться впредь,
Как на ось творческого начала,
Силы, что держит земную твердь?
Если в пределах реальности малой,
Вам вдруг удастся преодолеть
Времени путы, мы совместим
И упования, и пути
В ярком порыве к источнику Целого –
Сиянью белого,
К идеалам.
Разве не общий нам писан закон
В жанре стремлений, сеньор Кальдерон?
Я ни к Лопе, ни к дону Мигелю
Обратиться за помощью не посмею,
И у них жизнь – инфляция,
совокупность надежд разбитых,
Вы ж, забившись в толедскую келью
От церковной и светской элиты,
В безнадежности, смрадом покрытой,
Речь не смешивали с елеем.
Стать смогли настоятелем. Сан имея,
Может быть, и доходов
сподобились хоть каких-то?
Если всё во Вселенной
Происходит одновременно,
Везде и всюду,
В каждый данный, надвечный миг,
То и вы не стары, не бренны,
Не покинули Жизни списки.
Не могли б вы прислать
мне чуть-чуть эскудо,
В рублях российских,
На издание новых книг?




****
Нас они не потащат в свой мир, слишком он красив
От крылатых ракет, затаившихся средь олив,
Под их сенью и геи сильны, смелы,
Там наполнены все благородством ярым,
Сгустки счастья, кровь лучшей из цивилизаций...
Не дышите на нас перегаром,
Западные орлы,
Вам еще предстоит до блевоты опохмеляться.




****
К ним взываю в стремленьи укрыться от зла,
К близким сущностям взор мой и слух обратился,
Но ведь я им руки так и не подала,
Кальдерону, Сервантесу, Лопе и Тирсо!
Пожалела для них прошлогоднего снега,
Не взывала к Творцу, чтоб он их сохранил,
Из двадцатого и двадцать первого века
Не зашла к ним в их самые черные дни!
Позабуду слова, поменяю обличье,
Осушу в одиночестве чашу свою,
О каком общем мире я всуе талдычу,
Не о том ли, который в себе предаю?!




****
В банке счёт не влияет на века нравы,
Не сигналит о злой или доброй воле,
(Я различий меж ними в упор не вижу!)
Робеспьер, что разгуливал по Парижу
В видавшем виды камзоле,
Стал известен как Робеспьер Кровавый.
Говорят, что у Сталина был лишь один мундир,
Одна пара сапог, не новых,
В них тигриной походкой шагал он в мир –
Переделать его основы.
Говорят. Умиляются. В точку восторга прибыли.
Ни дворцов у вождя не имелось, ни левой прибыли,
Даже зэк был одет лучше Самого!
Вот про тапки его
Не известно мне ничего,
А были ли?!




****
Плоскость дня – то песнь, то рев эфира,
Вой атак и стоны поражения,
Вспышку света на картине мира
Создала эпоха Возрождения.
Ни полос, ни глав нет, ни абзацев
Там, куда с планеты не добраться,
На скрижалях, якобы небесных.
Есть лишь взгляд, рождающийся в безднах.




****
Декабрь замер у окна,
К нему привыкнуть я должна,
Кусая саднящие губы.
Не для меня пришла весна,
Вдоль верст моих пройдет она.
Не жду июня. Почему бы?



1917-й

Накричались от пуза, теперь молчат,
Дух борьбы и в полярных снегах протухнет:
Быстро, споро кухарки Владимира Ильича
Завели свои правила на госкухне.




Призраки во плоти

Он погладит собаку, доверит богам очаг
И уйдет на войну: летом – с галлом,
а осенью – с маркоманом,
Даком кличут его, то венедом, то роксоланом,
То бастарном, а то и вообще никак.
Из историков римских не каждый второй
Подружился с холодной балканской горой,
Где воинственный чей-то предок
То лишь знал, что он сам изведал,
Вдохновляли его победа,
Крови зов и вождя, и погибший вчера герой,
Дух его – македонца, сармата, венеда?..



Теснина

Оказалась планета мала, тесна.
Не хватало наследства матери
Подросшим ее сынам,
И бездомные племена
Устремлялись в походы миграционные,
Пешие, конные.
Вереница подвод – штрих на карте их.
Всем, чтоб выжить, нужны были реки и родники,
Зверь в лесах, а в морях-океанах рыба,
Но владели богатствами чужаки,
Те, кто в край щедрый ранее прочих прибыл.
Не умели писать предки, счет не вели скоту,
Но ковали мечи, и серпы, и плуги,
Заключали союзы – сражаться за землю ту,
На которой роднились и делались браты-други.
Для них стало привычным, что снова на них идут
Посягать на их быт и труд,
На их пастбища, хижины – с Запада и с Востока,
Ладно, если б добром, по-соседски селиться тут,
А не гнать местный люд,
Истребляя его жестоко.
Обнажили оружие? Будут поля красны,
Меч сломают о меч, щит – о щит народы,
Не зерно прорастет к торжеству весны –
Кости тех, кто пригнал со степей подводы.
Победитель помолится небесам,
В дом войдет, стянет шлем с головы лохматой,
У огня посидит. Для себя он все сделал сам –
И сложил свой очаг, и начистил до блеска латы.
Отоспится, на плуг поменяет лук,
Улыбнется заре, петушиные слыша крики...
Много разных людей очертило круг
В тесноте, между рек и морей великих.



Первая мировая

Насыщает война землю трупов тоннами,
Строит новых солдат под молебнами и знаменами,
Доблесть личная – высшая боевая награда.
Всем воздастся из ада
Не невинного убиенного
Франца Фердинанда!




****
Каравай общинный поделен на крохи,
Их познав в сравнении, опечален лох.
Утешайтесь, братцы: при царе Горохе
Выше звезд взлетели цены на горох!



Тимофею

На колдобинах пути
Из опоры стала ношей.
Чем себя мне искупить,
Мальчик мой хороший?




****
Визг Орды, немцев клин, и тевтонцев железный строй,
Пламень Курской дуги, ржа тельняшек на рваных грудях…
Может быть, Бог задумал Русь и сотворил святой?
И неважно Ему, что живут здесь совсем не святые люди.




****
Всем приходится где-то сражаться.
Тонем в боли, в быту на задворках Вселенной,
И на фронте войны с инфляцией
Все у нас – беспобедно.
Так живут и века, и люди,
Утешаясь, что все мы будем
В каком-то Там.
Тут гостить еще не надоело нам!




****
То бои, то правителей свары –
Вехи русского – в завтра – пути,
И орлы из гнезд Запада, и еврейские эмиссары –
Все веками пытаются нас разгогтить.
Уж такие, блин, рыцари! Их свобода,
Что собою торгует на всех углах,
Чтоб лишить нас и чести, и чувства рода
Утонченной гетерой в наш дом вошла.
Клафелина убогим плеснет в мозги,
Обласкает их щедро коварным словом…
Зря все это. Не станет Иван другим,
И никем еще не был он завоеван.




****
Разнесло и бронежилет, и рацию,
Захлебнулась атака, затих миномет,
Санинструктор под взрывами не доползет
До того, кто на зов командира не откликается…
А у нас в доме чинят канализацию,
Мирно, буднично... Жизнь идет
В значении – продолжается.




****
Вешних грёз понижается градус,
Но идеи не выйдут из моды.
Надо смело смотреть Жизни в анус,
Элемент продуктивной природы!



Англосаксы

Что ни век наблюдают они с высот,
С безопасного отдаления
Европейских трагедий тяжелый ход,
Учат, как проводить сражения,
Что бомбить и в кого стрелять,
Чтобы вместо Отца и Сына
Поминали чертову мать
На Балканах, в Саянах, на Апеннинах.
Нынче цель их и приз – Украина.
Позволителен грохот любого металла
На пространствах чужой истории,
Лишь бы гибель не бушевала
На их собственной территории.
В их границы нельзя с томагавком войны переться,
Огорчать обывателя страхом, шумом и пылью.
...Слишком долго не находилось на нации управленцев
Орлеанской Девы и Панчо Вильи!

(Панчо Вилья, герой мексиканской революции 1910-1920-х годов, генерал крестьянской Северной дивизии, совершил налет на территорию США и так сильно всех напугал, что губернатор прятался от Панчо под юбками у жены. Ни до Вильи, ни после него никто не нападал на Америку).




****
Все в нас. Дань иллюзии – скоротечность
Мгновений, и эти они и те,
Энергия жизни, надвечной и многовечной,
Нас, каждого, держит на высоте.
Кого на Олимпе, кого на кресте.

Л. Кручинину
Мы и в теснине сумрачных забот
Вершили труд свой в творчества законах.
Теперь-то Клио нас не заклюет,
Доверив эту честь орлам в коронах!



Ровесникам

Не навалится все разом:
Тихо меркнут солнца блики
Там, где плыл над синью зной.
И с коня и с унитаза
Падать – не позор великий –
Тяжкий жребий возрастной!




****
Ввергает эфир в ужас новой недели:
Твердь рушится под колоннами,
То танковыми, то пешими.
Детишки еще и пожить не успели,
Как были убиты дяденьками осатаневшими,
По-своему, невиновными.



9-е мая

Кадры хроники – не «кино» –
Свод посланий людских из задымленной дали.
Сижу наедине с войной,
С миллионами мертвых, что жить мечтали.




****
В мышеловку свежий сыр
Вставят буратины,
А с трибун гремит в эфир
Дух Адреналина.




****
На грудь с тоски зеленой приняли,
Из стресса выбрались под солнце…
И в наркодилеры, и в киллеры
Не каждый первый подается!




****
Бой закончен. Последняя сигарета
Чья-то
Докурена кем-то.
Письмо солдата
Не придет к родным раньше,
Чем весть о его кончине.
На донце чаши –
Звездочки, полагавшиеся мужчине
На погоны, а в небе – та,
Что с рожденья была оберегом ему дана.
Последняя высота
Взята
В законах вечного сна.
Горячая точка – вся наша планета.
Везет, что внутри до сих пор горяча она.




****
Декабрь, а потом опять январь…
Законам будней учатся не в коме:
Бессмысленно таращусь в календарь –
Все лучше, чем на ценник в гастрономе!




****
Подберет нас Харон. Подвезет по воде
До туннеля. Не в рай, ибо все мы грешили,
В полный рост отрывались, в азарте и силе,
На любом, кто вторгался в наш личный предел.
Сколько смелых, надежных, веселых людей
Знали край своих завтра, но не устрашились!
Извинений никто не добьется нигде,
Не спасут от расправы ни лидер, ни флаг,
Только совесть, и крест, и защитник, и – враг.
И тогда, коль в миру лютых зол не наделали,
Нам, возможно, позволит Эак
На дорожку сорвать в лугах по амфоделии!


(Амфоделиевые луга – фрагмент древнегреческого Аида, куда с перекрестка трех дорог отправляли души тех, кто не был ни праведником, ни злодеем, основную часть всякого населения. Сортировкой европейцев занимался Эак).



Памяти Александра Блока

Магазин. Аптека. Бар. Засада!
Ценники диктуют право «вето»:
Все, что надо, покупать не надо,
Потому что невозможно это!
Широка страна моя лихая,
Пришлый ум объять ее не смог,
Но давно нигде не засыхает
Гордость предков – плавленый сырок!




****
Круг читателей – птицы, деревья, кошки?..
Дай-то Бог, чтоб и Бог был со всеми ними,
С нами!
Для Него, может быть, украшаются книг обложки
Небесными и земными
Прекраснейшими телами.
Девушка под светилом,
Воин в доспехе кованом...
Всё, что в природе было
Каждой судьбой заполнено
Не сгинуло, не забыто…
Выносим на Божий взгляд
Мир образов и талант
Кручинина Леонида!




****
Все теперь далеко – и турниры, и туры,
Встречи в как бы верхах, быт, влюблённость в красотку…
Перевозчик Харон, от усталости хмурый,
Души взглядом угрюмым затребовал в лодку.
Все не влезут. Кивнул тем, что жались поближе
К стыку илистых вод и поникших осок,
Оттолкнулся веслом, по лоснящейся жиже
Переполненный гроб в пункт приёмки повлёк.
Остальные, сгрудившись средь серого бледным,
Не пытаясь кого-то узнать и обнять,
Тускло пялились в даль, где не ждать перемен им,
Потому что не сбудется Судного Дня.
Лишь Харон на корме бормотаньем невнятным
Нарушал тишину в постантичном Крыму –
Мол, теперь его труд стал ещё и бесплатным,
Хоть бы кто, хоть медяк бы да кинул ему,
По закону положенный, согласованный
Меж богами и смертными. Миф совместный
Утвердили тогда обе стороны,
Но клиент в новой эре пошёл не честный!




****
Самовластный век его давно прошёл,
Но державный жезл не сменит на клюку
Старый кочет, на курятнике орёл,
Знай сипит в простор своё «кукареку»!




****
Нам, каждому, седьмая пятница
Диктует курс добра и зла,
В служении благим делам
Другим внушаем, что нам кажется,
И подменяем зеркала.
...Когда бы не сестра с племянницей,
Я мужа бы не погребла!




****
Упертым бараном толкаюсь в ворота,
Что заперты. Хода нет!
Хочу верить в Бога, но верю лишь в черта,
Который сидит во мне!




****
Ищем путей, что к Любви приведут,
В свет очищения, в Абсолют,
Силимся выровнять линию поведения.
Нам бесполезно являться на Страшный Суд –
Все мы осУждены. Оптом. От зарождения.




****
Как слова рифмовать, как писать их по новым правилам,
Что казенная речь во главу языка поставила?
Вспоминать о культуре былой не нужно нам,
Умной власти доверимся, верной силе:
Осуждённый зовется теперь осужденным,
Что ли, граждане судьи подсуетились?




****
Загнобила знакомых бытовуха внеплановая.
Надо им посочувствовать, пожалеть их,
Ведь известно: нет правых и виноватых,
Всюду – жертвы. Любая – бедная.
Современные люди легко обманывают,
Воспитала их так за почти столетье
Эра пролетариата,
Победная.



****
Может быть, сойдем с житейской темы?
Совестно на фоне прецедентов
Смаковать обычные проблемы,
Общие у всех, как что-то с чем-то!




****
Биться лбом? В храме, в стену? Система оплатит
Исполнительность выродков, хор попов, нужды служки,
По законам незыблемейших понятий
Обеспечит и урками в каземате
И полетом над тихим гнездом кукушки.




****
Так, слепцы, близка поры античной пьеса вам,
Что у ног ни бездн не видите, ни рва:
Муза Клио в роли хищника Зевсова
Налетела – вновь России печень рвать!




****
Харибда иль Сцилла? Пролив, и за то спасибо,
Что вода, не колода впитает кровь, стон и мат.
Продолжайте считать небольшим политическим перегибом
Инквизицию, каторгу, дурдома!




****
Я помню лица и движенья,
Но позабыла имена:
Мое былое окруженье
Ко мне является во снах.
Все – вот: поля, дома, колодцы...
В переплетении миров
Меня встречают незнакомцы –
Делить, как прежде, стол и кров.




****
Не пришла проводить в день, что был предзакатен,
Гнев разрушил запреты кротости,
А стремление к правде – личной! –
Отвратило от деликатности.
Повела себя неприлично!
От меня всем кругом только всякие неприятности!
Много новых ожогов, ударов, ссадин
Появилось на теле моей изъязвленной совести!



****
Мы руками помашем вам с кромки незримой реки,
Дорогим, что в честь нас за столом собрались в тихой комнате.
Допивайте вино, заберите с собой пирожки.
Всем спасибо. Но мы не прощаемся. Помните!




****
Палеолит в душе таинственно лелея,
Век здешний обживаю мыслью слабой.
Я каждый стих пытаюсь сделать, как камею,
А в результате – каменная баба!




****
Не любо строить, рушить, бегать по росе,
Печь пироги и разводить оленей…
Миль всем пардон за то, как чувствую мир сей
В кругах его народонаселений!




****
У каждого своя в судьбе печать.
Завет и средь сует непозабытый:
Великую любовь предпочитать
Спокойному налаженному быту.
Ни за кого другой не может знать
Как лучше жить и краше умирать.



****
«Человек, то есть подсудимый, живет... только в этот момент. Для осужденного это предел его духовной жизни, за которым прекращается весь процесс его действующей воли, без которой человек перестает быть бесконечно всеобъемлющей причиной, а остается только слабым и не всегда верным ее следствием».
«Завели меня, теперь поистине животного, в смрадное это стойло, дверь захлопнулась, замок заскрипел, и я очнулся наедине с самим собою! Какая встреча! И в какой момент жизни и моего «быть или не быть!».
«А теперь... божий для всех мир – не мой, он, необъятный для всех – для меня заключается в двух квадратных саженях. И вот на каком пространстве и при каких условиях я очнулся один и должен был развернуть все силы свои против торжествующего врага. Здесь не бой и не борьба, нет; выпавший меч здесь бессилен, а нужна одна броня, броня, о которую будут притупляться, разбиваться все наносимые мне удары... Я не один! Здесь сотни избранных, и нам ли унывать!»
Александр Поджио.

Кто-то факты, как помнит, записывает в тетрадь,
Кто-то рвется свой взгляд отпечатать в умах поколений.
Александру хотелось в записках – порассуждать:
О себе, об истории, о миротвореньи.
Был он честен с собою, посмертных наград
От потомков не ждал – увлекали раздумья.
К озареньям его мрак привел, каземат,
Смерть при жизни, бессилье на грани безумья.
И как все в экстремальном, в зловонном хлеву
Призывал он друзей – во спасенье – и Бога:
«Подтвердите, что я все же есть, что живу,
Что я мыслю, а мысль не замкнется острогом!»
Вспоминал имена. Не его одного
Власть швырнула в гремучий поток унижений,
Возвращался из бездны в себя самого,
И вернулся. В свободном паденьи.




****
Замри, Харон,
Передохни чуть-чуть,
Пока стою на этом берегу,
Еще успею, Жизни прокричу
Все миль пардон и все мерси боку! –
Гимн тех, кто во спасенье новых дней
К вечернему обрыву гнал коней.




****
Гремели оковы, тянулись минуты,
Как версты Сибири – назавтра, вот-вот...
А в крепости, средь повседневных невзгод
И брошенные в казематы
Есть не могли аристократы
Вонючую кашу и щи из гнилой капусты,
Не лезло в рот!
Господа, хоть и были измождены,
Лишь хлеб с чаем употребляли,
А вот нижние – там же – чины
Привередничали б едва ли...
Вопрос на засыпку: смогла б я дерьмом давиться,
Когда в рационе нашем имелась одна вода?
Капризная, взбалмошная девица
Предпочитала поголодать.
Конечно, общагу никак не сравнить с острогом,
Гастроли – с этапом, но в эру тщеты усилий,
В годины лихие, и в темном быту убогом
Детей мы крысятиной не кормили.
Еще бы, ведь нам не пришлось так адово
Как предкам в их поражениях,
Блокадах, голодоморах!
Никто о себе знать не может главного
До оглашения
Смертного приговора.



Л. Кручинину

Так бывает. Повторно взорвался снаряд,
Щедро сея осколки. Враз вспомнилось, кто мы,
И какими когда-то пошли на парад,
Где любой оказался кругом виноват
Перед строем. Судим с трибун опыта взрослого.
Старость – время, когда болят
И зажившие раны, и переломы,
А не когда забываешь фамилию Ломоносова!



****
Феодалы любой формации
Мастера клясться в верности,
Сочиняя сюжет насилий,
Жаждут, чтоб их обожествили.
Нам возможно от них дождаться,
Слухам веря, себя убожа,
Петропавловской крепости
Или Бастилии,
Что, по сути, одно и то же,
Что карцеры, что оковы.
Старые здания развалили,
Построили много новых.
Пускай и без прежних приветствий съезду –
Эпоха сдана досрочно –
Сменил Карманьону и Марсельезу
Ответ всех веков – «Так точно!».




****
Культурный древний слой разрушен до основ,
Но корни трав взметнули к своду всходы
И доблести, и чести, и свободы
Тех, кто до нас берег и меч, и кров,
Был в час расправы дерзким, а не кротким…
Свой творческий коктейль из образов и слов
По чаркам разолью, а не по стопкам,
Чтоб каждый ко всеобщему приник.
У нас не катит англо-сакский дринк!




****
Чувства сильны, не покрылись годами страсти.
Мне даже и не печально,
Что каплей не льюсь на шествиях в разных массах.
Мирно, по-свойски явился ко мне Кондратий,
Всего-то лишь в социальной,
А не в физической, не в творческой ипостасях!




****
Брошен жребий, а кругов на воде
Нет как нет от сотворения мига.
Ренессансных, резонансных людей
Нахожу по преимуществу в книгах!




****
Все спокойней, все тише считаю потери я,
Снова винтик сломался? Пусть, если это не отразится
На прекрасном дизайне машины.
Никогда не мечтала я жить в империи,
Под всевидящим оком и монаршей десницей,
Но Отчизна и строй государственный – не едины.
Это вам, братцы, не Ленин и партия
До их изъятия!




****
Кто такие склавины, венеды?... Бог весть.
Не нарочно историк в смятенье ввергал потомков:
Мы ведь даже о времени, где мы – есть,
Ничего не расскажем толком!




****
У нас нынче солнечно, время обеда,
На рынке народ, как на паперти.
Я к вам без цветов, я пришла вас проведать
Туда, где не скажешь «здравствуйте»,
Без водки я и без хлебушка,
Бабушка, дедушка.
На небе вы иль в могиле,
Покойтесь. Вы заслужили.




****
Сгораем в пылу призвания,
Чтоб корчиться в непризнании,
Сподобимся поминания
В свой час – в Бога, душу, мать!..
Но – чудесно! – нет перевода
В мире гениям всех народов,
А у них нет нужды их звания
Абы чем-нибудь подтверждать!



****
Как прав народ – красна смерть на миру –
Средь лиц и глаз, на улице, на площади!..
Страх Божий – помереть в жару
В закупоренной комнате!




****
Размышленья о бренности свойственны старикам:
Подавай нам посмертие, Боженьку, дух живой…
Молодым известно наверняка:
Там – или всё или ничего!



****
Вот и муж появился, с небесной сошел дистанции
Поглядеть на своих, то приветить, что было дорого.
Мы круги нарезали с ним по инфляции,
Чтоб купить мне ватрушку с творогом!



****
То руки перелом, то души – новый творческий криз!
С обреченными встречи – визиты к раскрытым могилам.
Извините меня, мои мертвые, за эгоизм,
За капризы и страхи. Не встретились. Не проводила.
Не преданы вы, поверьте.
Когда страданий станет через чур,
Сама я видеть никого не захочу
В час ЧЕ, у подножья смерти.



****
«Ад – это всё». Не Сартр.
Ад – главный страх, что в нас гнездится,
Наследство предка, месть провидца,
Котлы его – кровь, поры, ухо,
Оскалы на знакомых лицах...
Не ведаю, чем откупиться
От каземата и петли –
От тех, что через ад прошли.
«Неласковый, но верный зверь»,
Как называл меня Андрюха,
Я плотно закрываю дверь.
Я прислоняюсь к ней спиною
В надежде, что меня прикроет
Мой ангел. Где-то он теперь?!
В аду под брендом «область духа»?



****
День – пыточный покой. Здесь штиль
Колышет водоросли нервов
На глубине, на дне пути
Под солнышком, всегда – налево.
Шагов штрихи. Был вектор их
Прерывист, но ложился прямо
На гальку лет. На донце ямы,
Где не остыл ни пыл, ни стих.
Я выгребусь. Меня живьем
Еще никто зарыть не сдюжил,
Сверкает штиль, и чайка кружит
Мечтой в надвременьи моем.
Белеет парус в ряби строк.
Пока дышу, мы с миром квиты.
Зловонный пыточный острог
Опять остался в позабытом.



****
Не разложишь по полочкам,
по событиям, нравам, чертам лица
Общность, скопище и во Христе не братское,
Что победы свои пораженьями щедро множит.
Смерть героям геройская полагается,
А дуракам – дурацкая,
Но как часто и те, и другие – одно и то же!




****
Вдруг удастся транзитом,
В перелете коротком
С тверди до сковородки
Повидаться мне с Богом
И даже потолковать?
Вдруг не очень-то на меня и сердит Он
За неверные, но искренние слова?!
И тогда приговор мой не будет таким уж строгим,
Не фатально губительным
В пропитавшимся серой остроге –
 В учреждении исправительном,
На Таврических берегах,
В асфоделиевых лугах.
Да простит мне добрый Бог
Откровенных строк
Поток!
Чтоб сбыться мечтам и планам,
Войду в искушений воду.
«Какой красивый цветок
Вырос на могиле партизана,
Павшего за свободу»




****
Что молить о пощаде, что хохотать
В предпоследние мгновения на планете –
Есть, по сути, одно: страх. Энергия жизни – та,
Что копилась в нас в ходе десятилетий,
Взорвалась, нерастраченная, в движении неуемном,
Алый сгусток души и плоти,
В новый день, а не в вечность отчаянно устремляется.
Здесь не важно, что там, что потом – здесь кончается
Все что любо, что стало родимым, кровным,
То, чему отдавались в борьбе, в работе,
В быте...
Соберитесь.
Тихо, молча лежите, сидите, стойте.
Дух, коль в вере силен, разумен,
Горд, спокоен средь злобы бешеной.
...Бедный мальчик Бестужев-Рюмин
Горько плакал перед повешеньем.




****
Почему? Не пойму!
Предков судьбы в мою вошли
Генетическим страхом сильным?
С детских лет боюсь гильотины,
Заточения и петли!




****
Богатство красок и звучаний
Заполнило былого дни,
Но я твержу себе ночами:
«Не измени. Повремени.
Побереги миг золотой»
Нет прошлого. Все – только что!



****
Говорили ни раз мне в поэзии специалисты,
Кто надменно, кто ласково, кто сердито:
Не лезь в стойло чужое со сбруей своей неказистой,
Не греми, не звени там, не бей копытом!



****
Я о Промысле Божьем судить да рядить не стану –
Не моё. Просветите вы, те, кто с высот не срывался вниз:
Неужели Бог нынешним христианам
Заповедовал пофигизм?!




****
Корольки и царьки, прогибая народы свои,
Крайних ищут, как встарь, средь соседей,
Агрессоров диких, лютых,
На слонах, на китах ли
на крысах планета Земля стоит –
Это как кому снится, и кто чем бредит
В гвалте минуты.
Нам темы вечные близки,
И лозунги, и здравицы,
Но сколь ни бьют своих князьки,
Чужие не пугаются!



****
Вера в коммунизмы – западня,
Коллективный глюк, сознаний крен,
Паству с колоколен обвинят
В саботаже добрых перемен!
За так вам подавай и ширь небес,
И паровоз, и рай в родной стране?!
Ленились, твари, строя Днепрогэс,
Халтурили, дерьмо, на целине!
И БАМ-то вы построили не там,
Не так, а вкривь и вкось и абы как!
За то и получили по мордам –
Не фраер Бог, подрядчик не дурак,
А граждане начальники с кремлей
Страдают о раденьи малых сих,
Блюдут миропорядок на земле
Святой коммунистической Руси!




****
Проводили по городу горемыку-злодея,
Изнуренного пытками, полуразумного,
Чтоб в толпе опознал, тех назвал, кто затеял
Вместе с ним бунт ли, заговор – на усмотр дьяка думного.
И клубилось над площадью, выло, ужасом рдело,
Приговором погибельным «Слово и дело»!
Звучали короткие, правильные слова,
И падала с плахи невинная голова.




****
«Я не считал уже себя жильцом этого мира и обратил все помыслы мои на то, чтобы, сколько возможно, перенести с достоинством этот переворот судьбы... В отношении себя собственно я был как будто не недоволен этим переворотом, потому что он, казалось, приближает минуту моего свидания с покойной женой моею и позволял мне не так оплакивать ее потерю... Самое положение моё было самое желательное для смертного часа, оно не допускало меня жалеть об этой жизни и искупало многое перед правосудием Всевышнего».
Н. Басаргин

Блаженны предки и в тисках судьбы,
Мы ж уродились на другом ветру!
Какое счастье – верующим быть
Не по уму лукавому – нутру!




****
Воспитание вредное мои старшие дали мне,
Вот и бьюсь век с дурною наследственностью-доверчивостью:
Во всем мире теперь или только у нас в стране
Люди слова огромнейшей стали редкостью?!




****
Коль прощенья от Бога за страсти сподобимся мы,
Станут песни для нас искупленьем вины.
Может быть, на том свете нам, людям горячим, земным,
Дозволяется слушать не только псалмы?!




****
Насущный хлеб, в день данный, будто встарь
Иссяк, как паста в шариковой ручке,
Какой облом – смотреть на календарь,
Весь месяц, начиная от получки!
Над Рубиконом запылал рассвет,
Но в зажигалке газа больше нет!



Рецепты

Восьмидесятые – тоже наш Божий страх,
Но мир был Божьим, надежностью влитый в лица,
На ус я мотала в очередях,
Советы людей – чем питаться, и как лечиться.
Ядра грецких орехов смешайте с бобами сои
На котлеты, лепешки. Друзья, доставляйте тарелки!
Если есть холодильник, кефир и немного соли,
То сметана густая выйдет, по-деревенски!
Рассол из-под кильки за так нальет вам, не на вес,
Вчерашний учитель, учёный. Смелей подставляйте банку
Под ковш милосердного человека,
Рассол вскипятите, засыпьте манку,
И вот вам, сограждане, деликатес –
Минтая икра. Или хека...
Лепестки белой лилии, настоянные на водке –
Уникальное средство от ранок и от ожогов.
Обратимся к природе, вернемся под руку Бога,
И забудем про наши земные сроки,
Чтоб рукою – своей и друзей – разогнать беду,
И тогда пир-горою предстанет и нищенское застолье...
У моей мамы лилии щедро цвели в саду,
Лепестков нам хватало на год и боле...
И смеялись, и пели мы – жили-были.
Жаль, давно нет ни мамы моей, ни лилий,
А тогдашние други теперь в могиле.




****
Нападенье на Брянск. Нацик правит в Одессе.
Множит ирод войну, богатеет, ликует,
Выбрал Запад Востоку планиду такую,
Разложившись на шкурно-коммерческом интересе.
Но сегодня мне хочется выпить за крейсер,
За душу его морскую.
Не дождусь, как ни жаль, ни письма, ни звонка.
Есть заначка, но нет братка,
Что бы так же сегодня был зол и весел.
Кто составит компанию дочери моряка?
За крейсер!




****
Потери выстроились в ряд.
Доселе больно за Белград,
За Милошевича, за балканских братьев.
Под новейшим Мехмедом Вторым страдать им,
Под Пентагоном.
Карфаген уничтожен. Орлы в знаменах
Свили гнезда. Триумф их ведет к утрате
Тысяч малых вселенных. Бой не погас.
Долго, тяжко, кроваво берет спецназ
В Мариуполе бывший завод
По производству стали.
Укрепрайонами стали
Микрорайоны.
Не дождутся бойцов дети, матери, жены,
А орел совершит перелет
На какой-нибудь новый плацдарм.
Увеличивать счет
Божьих травм.




****
Тихо-мирно таились вы в парфюме молчанья авторитетного,
Пока здесь убивали. Теперь завопили во гневе праведном
Под диктовку завзятых циников,
Типа, так нам, козлам, и надо,
Чтобы явь наша стала адом!
Неужели, мамаши Брюсселя, Лондона, Копенгагена,
Вам нисколько не жаль малыша двухлетнего,
Что с беременной мамой за ручку вышел из поликлиники
И попал под разрыв снаряда?!
Раз война, так война, все законно –
разрушения, ранения и потери.
Слава новым «люфтваффе»!
Добрым феям – в двойном размере!




****
Вспоминаю картинки былого.
Зима, весна, лето.
Что там в мире, в народе, в городе?
Суета?
Приходила с букетом Наташа Пономарева,
И мама, болезнью закупоренная в комнате,
Радовалась цветам.
Вспышка счастья короткой была, увядал букет.
Жизнь земная подобна судьбе букета.
Моей мамы на свете давно уж нет,
А Наташа... Нельзя про это!




****
Декабристы боялись добром увеличивать зло,
Пугачевщины лютой в спокойных своих имениях,
Променявшие звезды наград на тернии
Все ж не верили,
Сколь огромные ждут потери их,
Коль из троек их вышвырнут в мутную полынью
На безмерно долгие сроки.
Господа сами поняли – задним числом –
Что расправились с ними не за намеренья -
За настроения
И пьяную болтовню.



****
Порыв, как взгляд, наивным был и чистым,
Душ пламень на сибирский рухнет лед,
Хоть и не испытают декабристы
Того же, что испытывал народ.
Россией время правило другое,
Вне торжества кроваво-красных дат,
Был добр и снисходителен к изгоям
И комендант, и конвоир-солдат.
Достатка не лишились их родные,
Святые не отвергли их молитв,
А женщины их, ангелы земные,
Отступников от казни упасли –
От пагубы забвенья, от паденья
Во тьму, пред коей светел даже ад…
Еще не народились поколенья
Поклонников багряно-красных дат.




****
Мы не граждане здесь, не борцы, не жрецы, не герои?
Жизнь лишь бред? В явь рывок? На скалистом родном берегу
Прижимаюсь к планете душой, всей собою,
Потому что люблю. Сознавая, что не сберегу.



Салют, пра-пра-пра?..

Склавины, аланы, сарматы... В себе разбудим их,
Вглядевшись в бурлящий у ног поток.
Не главы мы – фразы, обрывки строк.
Ни готы, ни кельты не топали по безлюдию
В процессе могучей миграции на Восток.
Тропа заросла, спит кочевье, костер погас,
Но кто-то в истоме на звезды глядит сквозь вежды,
Когда мы кричали, скандировали «Белфаст!»,
Не предки ли в нас так желали себе победы?!
Запретные руны, затертые знаки рождают звуки
Сражений, скитаний, соитий... Сложилась фраза:
«За что бы вдруг русским
Жаловать англосаксов?»




****
Лиц галерея. Сквозь военный шквал
Шагают люди с фото, из кино…
Ни их самих, ни тех, кто их снимал,
На свете нет уже давным-давно.



****
Сверхъизбранным дарю мыслю на завтра:
Они бессмертны в каждом новом теле,
Евреи пережили динозавров,
А, может быть, и сами же их съели.
Но англосаксы были тут, как тут –
Смотрели, как те молятся и жрут!



****
Страсть и мысль. Совокупность их –
редкость в пределах земного срока,
Мы – по крови – охотники и воители
И в соборе, и в нише уютного прозябания.
Но когда на глазах у мыслителя
Убивают его ребенка,
И его зашвырнет потоком
На пологий берег сознания.



****
Люди знать хотят всё – о банкетах, побоищах,
О соседях, флоте, сцены корифеях...
Правду скрыть от них? – выдумают на стойбищах,
Да такую, что эксперты офигеют!
Человечество останется таким,
Каким с пор древнейших шастало под лунами,
Даже если рвать болтливым языки,
Топорами управляться с шибко умными!



Пасхальное воскресенье

Аккорды плача. Стона соло. Всхлип...
Опять война концерты смерти множит.
За всех воскресни, Боже, кто погиб
И в тридцать три, и ранее, и позже!
Свод вешний почернел в глазах ребят,
Тех и других. Не вызреют колосья.
Оплачь их, как оплакали Тебя,
Не ведая, что Ты вот-вот вернёшься!




****
Отец погиб, сын разлучился с мамой,
А брат родной сегодня – кровный враг!
Прикроет ли от взрыва купол храма?
Христос воскрес. Дай Боже, если так!




****
И смех и молитвы кружили над праздничной улицей,
Из храма – за стол! Пили, ели и пели, плясали...
Лишь старый станичник – за что его все осуждали –
С утра шёл работать: «Бог любит, когда люди трудятся».




****
Детям Интернета,
Не нужна газета,
Коль журнальчик, то лучше гламурный
Иль какой-нибудь модный «Плейбой»,
Насладился и кинул в урну,
Чтоб продвинулся кто-то другой.
Старо, как дважды два – четыре,
Что книги копят пыль в квартире!..
От аварии мощной на всемирных сетях
Как спасется изнеженное дитя?
Ни в «стрелялки» играть, ни смотреть детективы
Невозможно у древнего очага,
И хана переписке с кучей новых друзей,
Если те еще живы
Средь реальности фэнтезийной.
Угасай и борзей,
Коль прогресса река не войдет в берега,
Не прибьет к виртуальности позитивной
Донной тиной…
...Если вдруг уцелеют и куры, и кролики,
И колонии диких козлов,
А потомков не намертво скрутят колики -
Человечеству повезло!
Наши внуки
Научатся делать луки!




****
Пробивается к своду сквозь грохот зла
Мелодичная жизнь земная.
Белокуро акация зацвела,
Серенада мая.




****
Шли сквозь штормы в край чудес мы – на праздники.
Дрейф. Кому просемафорила строки я?
Бродят миром одинокие мальчики,
Меж людей, и все равно – одинокие.
Говорят, что так здесь быть и положено,
С реи в даль глядеть. А в трюм не хотите ли?
Дар небесный, снизошедший на ложе нам,
Дети, я растила в нас победителей!




****
Дом, где уже давно не мы живем.
Мир, где почти не уцелело наших.
...Пришел со службы папа, мы вдвоем
На кухне верим гречневую кашу.
Папа учит всё делать правильно,
Чтоб получилось вкусно.
Год который? Сейчас неважно нам,
Что приключится в грустном.




****
Мы, массы, не приучены к излишествам,
Но все ж назрел вопрос в текущем дне:
О чем, о ком заботится правительство?
Подозреваю, что не обо мне!



Дружина

Там лишь домом становится дом –
Не ночлежкой в скандалах и трещинах,
Где с мужчиной в пространстве одном
Проживает прекрасная женщина,
Дом – порт, гавань, где милого ждут
С войн и странствий, с дуэлей, застолий,
Во дворец превращает приют
Феи доброй железная воля.
С ней легко говорить и молчать,
По сердцам токи счастья разлиты,
И сестра она мужу, и мать,
Дочь, что требует верной зашиты,
На свершенья легко вдохновит,
Пожалеет, как блудного сына,
Обустроит и душу и быт,
Знать, не зря ее имя – дружина.

(Дружина по-украински – жена)



Эсхил

Когда явилось миру зло
Не в театральной позолоте.
Сменил он стилос на весло,
На роль гребца в афинском флоте.
Враг – вот! Вскочил и меч схватил,
Ворвался в бой, кровавя латы
Морпех античности Эсхил,
Поэт, кумир всея Эллады.
Плевать, что он такой один!
Под стать любому человеку
И Марафон и Саламин
Прошел он, как пристало греку.
Трагик нервами чувствовал скрытый нерв ситуации.
Мельпомену побаловав строф жертвоприношеньями,
Он гордился участием в боевых операциях
Много больше, чем творческими свершеньями.



«Прощание славянки»
(Тексты к роману «Андромаха)


****
В черном зареве черного ворона
Не видать за круженьем знамен,
В бой шагает дорогой проторенной
Легион, эскадрон, батальон.
Прощай, Россия-мать,
Прости сынам долги.
Опять мы умирать
Идем за чьи-то кошельки.




****
Стою. Смотрю. Не вжился в образ странника.
Домой хочу – налюбоваться милыми…
Всегда все люди радовались праздникам
И горевали над могилами.




****
Поднимемся над бытом, пока еще не поздно,
Вглядимся в наши солнца, век вольно доживем.
Я в данном мирозданьи с тобой повенчан звездно –
И плотью, и дыханьем, и внутренним огнем.




****
Край – вот. Здесь каждый стал себе вождем,
Доверив дух проклятьям и молитвам,
Нам важно ведать, как мы здесь падем,
И почему никто не подсобит нам.
Сегодня бить не надо в барабаны –
Они лишь заглушат победный крик,
Мы кое-как перевязали раны –
Чтоб только встать, пройти последний миг.
Не дотянуть до угасанья дня,
Но натиск обреченных вспенит схватку.
Я правду знаю, и она меня
На бруствер бросит, к чистому остатку.




****
Всё снова будет хорошо:
Рука в руке; душа – к душе
Я от болот к тебе пришел,
Домой, в букетом камышей.
Я не умел ромашки рвать
И розы покупать с лотка,
Красиво говорить слова,
Носит по саду на руках...
Я долго шел. Издалека,
Не укорачивая шаг,
От омута, где в дурака
Играли черти в камышах.
Они к захожим пристают,
К тем, кто измучен, изнурен,
Но душу грешную свою
Я им не выставил на кон,
Ни за глоток, ни за кусок,
Ни за прельстительный металл,
Сам злой, как черт, я, видит Бог,
Чертей по матери послал.
И чище стало на душе,
Когда, соблазн обматерив,
Я рвал сонет из камышей
На кромке ада и любви,
Рвал сердце, жилы, рвал пути
К вершинам в блеске позолот,
Чтоб добрести, чтоб донести
Дары, цветы родных болот.
Не хуже, может быть, они
Нарциссов, лилий и гвоздик?…
Ты погляди, ты оцени
Псалом, что создал еретик!




****
Звезд не видать
над заросшей могилою,
Ветер затих, а свеча оплыла.
Не занавешивай, милая,
Зеркала.




****
Под небом, издревле моим,
Трава на склоне колосится.
Родимый дом, родные лица...
Я Небу здесь необходим.
Пока есть я, мой край живет,
Его родник, ромашки, туи,
Любви воинственный оплот,
Я не растрачу пыл впустую.
Я смерть. Мне быть нельзя другим
В стране бестрепетных героев:
Когда в мой край придут враги,
Я вороньем их прах покрою.
Здесь, угодив под арбалет,
За солнца луч приму стрелу я,
Припав последним поцелуем
К заколосившейся земле.



****
Не надо у порога мне пенять
За то, что я так долго был в пути:
Есть многие печали у меня,
И веские причины закутить.
О них я не поведаю браткам,
А уж тебе подавно не скажу,
Как широка была и глубока
Река, что перерезала межу.
Я тиной в ней смывал и кровь, и пот,
Я верил, что простит-поймет жена,
Обнимет, приголубит, поднесет
Мне полный кубок доброго вина.
Я за друзей, что в иле полегли,
Свой собственный предчувствуя конец,
Все разом сжег – мосты и корабли,
И мощную твердыню-детинец.
Там в сердце мне втемяшился металл,
Терзает, мучит, нагнетает смерть…
Прости, я нынче что-то подустал
И проклинать, и каяться, и петь.
Ты уложи меня в постель, жена,
Сейчас лишь ты и сможешь мне помочь,
Коль пожелаешь утреннего сна
Без снов о переходе через ночь.
Коротким мановением руки
Боль вырви из истерзанной груди.
Смирись, что я пришел к тебе другим,
Совсем не тем, которым уходил.



Михаилу Бестужеву-Рюмину

Шер ами, я фантом. На планете сейчас
Нет ни мамы моей, ни отца и ни деда,
Мне потом предстоит умирать – много раз –
Чтоб опять воскресать в иллюзорных победах.
Я еще не рожден, даже и не зачат,
Но и вижу, и слышу, и чувствую кожей
Все, что было со мною столетья назад,
С чем душа до сих пор примириться не может.
В синем сумраке утра, в последней зиме
Собираю в картину фрагменты итога –
Где и как погибал, то в бою, то в тюрьме,
На дуэли, над Аппиевой дорогой...
Я всегда возвращался в освоенный мир:
Дни свои от чужих отделять слишком сложно.
Как вы плакали горько тогда, мон ами,
От желания Жизни, уже невозможной!
В тот трагический час под помостом стоял,
Не готовый, как впредь, ни к петле, ни к могиле,
Бесполезный, бесплотный, бессмысленный я.
Тоже плакал. А вы сквозь меня проходили.
Все иначе теперь. Я давно отвердел,
Отзвучавшие песни легендами стали,
Я, как меч по руке, себе выбрал удел,
Но что делать, мон шер, если сердце в печали?



Чембальское романсеро

Вошла – и псалмы забыты,
И смолкли сонетов строфы.
С чем можно сравнить ланиты,
И губы, и нежный профиль,
И очи, два ярких солнца?..
Взметнула на миг ресницы.
Ей взглядом ответил рыцарь,
Что ранен он, что сдается...
Был праздник, и недотрога
Осталась в толпе той шумной,
Где славили вместе Бог,
И граф, и скорняк, и шулер.
Красавица танцевала –
Они танцевали оба! –
И грации превосходством
Так дева околдовала
Смущенного феодала,
Что отдал он ей платок свой,
В залог, в знак любви до гроба.
Возможно ль признаться в большем?
Страсть в небо взвилась пожаром,
И множеством глаз вся площадь
Следила за юной парой.
Ах, знать бы что будет завтра!
Не может сеньор жениться
На девушке из предместья,
Вовеки не быть им вместе!
Но клятв своих не забыл он:
Молил молодой патриций
Мадонну о счастье с милой,
Чтоб Дева благословила
Влюбленных в побег пуститься.
Сорвал он цветок для бэллы,
Купил ей платок с узором
И прямо поехал, смело
Навстречу злым разговорам.
Он бэлле раскрыл объятья,
Она ж, их не размыкая,
Сказала: «Судьба другая
Тебе суждена с рожденья,
Избавься от наважденья,
Верни себе шелк платочка:
Ты, милый, богат и знатен,
А я гончарова дочка!».
Свой пыл погасить не смог он,
Ответил прекрасной даме;
«За морем, в краю далеком,
Обряд совершат над нами,
Мы слову послужим делом,
И нас обвенчают, бэлла!
Доверим дорогу звездам».
Ах, кабы им знать, что – поздно?…
Назавтра невесть откуда
Нагрянула рать чужая,
И, натиски отражая
Из крепости силой малой
Клан местного феодала
Держался лишь Божьим чудом
Да доблестью небывалой.
А к крепости, под защиту
Стен, башен и арбалетов,
Равниной, для стрел открытой,
От личного конца света
Бежали по полю брани
Крестьяне и горожане,
Безумные от испуга,
Вопя и давя друг друга.
Спешили к своей могиле:
Как дичь, их чужие били,
Шли следом за ними, в шаге,
За спины их пряча лица,
У них на плечах, в атаке
Решили в исар вломиться.
Не выдержит храбрый рыцарь
Над женщинами насилья,
Убийства детишек малых,
С открытым пойдем забралом
За Бога с врагами биться,
Пусть храбрость свою покажет
Во всей обреченной силе!
Но поняли хитрость вражью,
Ворота не отворили
Защитники цитадели.
На бойню со стен глядели.
Скорбели. Но в стенах биться
Для них было гиблым делом.
И вдруг молодой патриций
Увидел – там, в толпах – бэлла!
Мадонна о чуде просит,
Герой сотворит, что сможет,
И он арбалет отбросил
И выхватил меч из ножен,
В стене распахнул калитку
Рывком, растолкав охрану,
И бросился полем бранным
К сиянью, к святому лику,
Его лишь и зря средь ада.
Там стала им смерть наградой
За верность любви великой.
Друг друга согрев улыбкой,
Под стрелами пали рядом.
Им Небо умыло лица
Высокой прохладной синью,
И принял их Бог всесильный.
Ах, знать бы, как всё случится!



Последний карбонарий


****
Останавливать словами мгновения,
Затыкать огнем души амбразуры…
Много нас таких в любом поколении –
Дураков на алтарях правды-дуры.
Где жрецам баранов жертвенных мало,
Служкам выдадут кумач на рубахи,
Чувство чести не прикроешь забралом,
А оно приводит прямо на плахи.
Все путем. Верняк. За грязь в доме Божьем
Хоть один из ста ответствовать должен!
Значит, быть нам и по смерти в ответе
За потоки мутных тысячелетий,
Кувыркаться виртуально во гробе
И на этом, и на будущем свете,
Коль и там нас поношением встретят
Разноликие безрогие черти
При хвостах из дрессированных зомби!




****
Не крик, а всхлип, не круг, а штрих.
Сомкнулась мертвая вода.
Весь легион друзей моих
Ушел в неведомо куда.



****
Не хочу, чтоб кто-то плакал обо мне,
Свечи жег и бормотал слова молитв,
Я покинуть мир желаю в тишине,
Средь безлюдья, что заполнило мой быт.




****
Костры пещер – прообразы ракет,
Покрывших твердь огнем. Чтоб мы так жили!!
Доколе?!.. Во мне тоже мира нет,
В душе, возненавидевшей насилье.




****
Зная итог, мы не знаем истока –
Глина, амеба, творящее Слово?
Жаждем присутствия Духа Святого.
...Летчики верят в «звоночек от Бога»,
С неба уходят после второго.




****
Есть ли где-то те скалы и пляжи,
Где так просто всходить на утесы?..
Балаклавские розы Наташи.
Разноцветные мертвые розы.
Мира миг – просветленные лица,
Праздник – внекалендарная дата,
И никак не могу я решиться
Грубо выбросить дух аромата,
Розы малого райского сада.



****
Помянем друг друга, братья!
Так уж воздалось по вере нам –
Жить и умирать в империях
С грезой о всеобщем счастье!
Воздалось нам за веру
В химеру,
В просвещенный, разумный,
культурный народ.
Только Бог нас, наверное, и поймет,
И, Бог даст, поименно всех помянет!



****
Лишился лампы Алладин,
Мертвы созвездий имена.
Ни позади, ни впереди,
Ни посередке ни хрена.
Исключена благая весть.
Как звать меня? Зачем я есть?




****
Перестройки, банки, ссуды, госты,
Сходу опустевшая казна…
Из лихих и лютых девяностых
Вырвется ль когда-нибудь страна?!



Мыс Доброй Надежды

Здесь нет родников и садов изобильных нет,
Бурьян в огородах полезные съел растения,
Здесь каждое чувство – живой момент
Кабального поражения.




****
Месим грязь на дорогах бессрочных переживаний,
Передышки в скитаниях называем победами,
А подробности высших подковерных существований
С древних пор нам и ведомы и неведомы.
Власть с амвона велит покорять рубежи
Тихих завтрашних грез и свирепых событий
Ради правнуков, прадедов, доченек, жен.
Мы идем босиком. Сапоги бережем.
Нам другие не выпишет мудрый правитель,
У него стопроцентный голяк под ковром.
Он прикажет: «На бруствер!», и мы побредём
Рыть окоп во все стороны,
Заселять блиндажи,
Журавлями заклёваны
В перелесках чужих.
Из птиц певчих здесь выжили только вороны!



****
В неразберихе дел себя оплакали
Там, где стремленья сделались преданьем,
Я притомилась выводить каракули,
Похожие на мысли – начертаньем.




****
Смех натужный и задавленные вздохи,
Не видать кругов на илистой воде.
Грустно это, до обидного плохо
Быть последним карбонарием эпохи
«Мыса Добрых надежд».
Шепчу себе: «Не предавай
Мыс, труд, май!»


Весна 2022 г.