Судный день

Подбалконные липы уже отцвели,
а жара достаёт. Изменить бы всё это,
но никак невозможно - усталость земли,
это судного дня основная примета.
Судный день заключается вовсе не в том,
что погибнем и мы, и страна, и планета.
Чтоб сложился венок, не хватает сонета
о жаре, о собаке, лежащей пластом

или голубе толстом в горячей пыли,
многих прочих примет приходящего ада.
Неужели мы что-то исправить могли,
неужели решили, что править не надо.
Магазины, в которых ни очередей,
ни товаров - заранее всё расхватали.
Есть виновный во всём, остальное - детали,
как везде и всегда виноват иудей.

Вот же вляпался, кто-то тянул за язык?
Мало было примеров? Останешься крайним.
И чего бы ты в эту жару ни достиг,
оборотка в пути - не убьём, так израним -
у кого-то в глазах, у кого-то на лбу.
Судный день, это выдумка, всех обманули.
А война - это правда, и значит, в июле
ты себе и стране выбираешь судьбу.

Но Египет не здесь, ты же не Моисей,
ну, куда со славянами от фараона?
Это всё бесполезно, и сколько ни сей -
и червей не отыщет на поле ворона.
Вот застыл на балконе, в семейных трусах
и растянутой майке, грустишь почему-то.
Всё стоишь и листаешь страницы Талмуда,
оглашая округу восторженным - ах!

Что ж, удачи, дотянешь до ста двадцати,
утверждая свой статус для тех поколений,
что помирятся после большого пути
в день июльский - не судный, а просто последний.
Тридцать первого вдумайся в доме пустом,
как уйти без истерики, плача и всхлипа,
в судный день, где балкон и отцветшая липа,
и горячая пыль, и собака пластом.

***

Когда-то всё, что во мне раздавлено,
срастётся как-то, жалеть о чём?
Из детства в горле саднит миндалина,
как боль, оставленная врачом.
Он резал, может, хотел хорошего,
но если в боли его талант,
запомнишь только мясное крошево
твоих, лежащих в кювете гланд.
И если совесть твоя могла б ещё
понять, простить - он помочь хотел,
ведь каждый врач собирает кладбище
своих замученных душ и тел,
то здесь, на этой разбитой улицe,
где мяса больше и кровь ручьём,
ты можешь только молчать, сутулиться,
но не расспрашивать ни о чём.
Поскольку всякая смерть - ничейная,
и кто-то выжил, а кто-то сник,
война, не лучший пример лечения,
а врач, не врач, а скорей, мясник.
Тогда, расставшись навек с надеждами,
найди альбом и узнаешь в нём
убитых, только помолодевшими,
слегка подлеченными огнём.

***

Там, на кладбище, где похоронена бабка моя,
ничего не осталось, наверное, там распахали
все могилы ракетами. Чья-то, моя ли семья
не притронется больше к плетёной красавице-хале,
поминая кого-то из тех, чей нарушен покой,
чьи могилы разрыты совсем не кладбищенским вором.
Я сказать ничего не могу, да и кто я такой,
молчаливый писака, не склонный к пустым разговорам.
Те, кто умерли, сраму не имут, живым тяжелей,
оголяющим кости - неужто привычка от Хама?
Разве можно из праха людского готовить елей?
Почему, будто рана открытая, выглядит яма?
Чьи останки? Не той ли, что мигом лишилась ума
прямо в зале суда - сыну дали в шестнадцать пятёрку.
А психушка на деле, такая же точно тюрьма,
и на кладбище новый итог неудачного торга.
Продолжение послевоенных, отчаянных лет,
или всё же итог, заключение, пункт невозврата?
Посвящаю тебе, недописанный этот куплет,
дорогая моя, и надеюсь - ты этому рада.
Вышло так, что война не закончена и до сих пор,
эхо выстрела может звучать через годы, пожалуй.
Возвращаю долги, ни в кого не стреляя в упор,
уходя в никуда от ограды твоей обветшалой.
От замазки растресканной в раме чердачной норы,
где жила ты когда-то, в субботу свечу зажигая.
Вот и хала. Наверное, будут иные пиры
для тебя и подобных у Бога, моя дорогая,
и для сына, который сидел от звонка до звонка,
пусть другая земля приютила иссохшее тело.
Как дорога твоя от войны до войны высока,
до ракеты, которая прямо сюда прилетела.