за косогором

Он привозит продукты, ему всё равно,
кто получит - остались бы живы.
Темнота истончается, как полотно
для общественных нужд Индпошива.
Вон тому бы рубашку, тому бы жилет,
этой девочке - платье льняное.
Здравствуй, мил человек, сколько зим, сколько лет.
Всё раздал. Кто поедет со мною -
говорит и глядит исподлобья. Ну кто?
Есть два места. Два места всего лишь.
Все молчат. У него небольшое авто.
Уезжай, что ты душу неволишь.
И спасибо тебе, что не бросил в беде,
что провёз через минное поле
эти вещи сюда, в никуда и нигде,
в это место печали и боли.
Ни своих, ни чужих не искал под огнём -
если мирный - бери всё, что надо.
Разберёмся потом, посидим, отдохнём,
а пока что гремит канонада,
и ракеты летят к нам с обеих сторон.
Только темь полотняного ситца
прячет город, а город войной разорён,
и не хочется в нём загоститься.
Есть два места. Но все отвечают ему -
остаёмся, езжай, тут нам лучше.
И уходит авто в полотняную тьму,
оставляя промоину в луже.
Перекрестят в дорогу - Господь, не оставь,
проводи, пусть вернётся - приветим.
Он вернётся, чтоб верили - всё это явь,
возвращаются только за этим.

***

Жара на пике. Остаюсь,
Идти куда-то не намерен.
Из телека наружу - грусть,
Нимфетка ню и сивый мерин
во лжи по самые глаза
сливают зрителям прогнозы.
Похоже, день не задался
и нужно выйти, кровь из носа.
Останусь, номер наберу.
Аллё, ты как там? Ты жива ли?
Опять стреляли поутру,
и спасу нет от местной швали.
Кто хуже, даже не скажу,
но вот свои мне как-то ближе.
Оно понятно и ежу.
Напротив дом, балкон и лыжи.
Смешно в июле видеть их.
А ты к зиме готов, не так ли?
Зачем так много слов пустых,
зачем участие в спектакле.
На деле дома нет давно,
прилёт - и всё. К чему об этом?
Здесь ад. Скорее даже - дно,
на месте рая прошлым летом.
Здесь Бога нет, и мы одни
в домах, убежищах, подвалах.
И ты мне больше не звони.
Жара. Полно травинок вялых,
легко желтеющих в огне,
в пыли разрушенных фасадов.
Когда б она звонила мне,
то был бы круг не слишком адов.
А я звонить не стану ей,
хотя и номер есть в мобиле.
Видать, она меня сильней,
иначе бы давно убили.

***

За косогором, косогором,
где туша мёртвого коня,
как дух войны, убитый горем,
тоскливо смотрит на меня,
cтоит хозяин, чуть не плача,
в руках уздечку теребя.
И вот казалось бы - ну, кляча,
что плачешь, прах возьми тебя...
Но мне, бродяге городскому,
так тягостны его глаза,
как будто жизнь впадает в кому,
как будто дальше жить нельзя.
Не спрячешься за шуткой плоской,
молчи, в руках себя держи.
За той невспаханной полоской,
где ни пшеницы нет, ни ржи,
а тлен в простреленном июле.
Когда-то будет, а пока
здесь конь с отметиной от пули
поднял раздутые бока,
не зная голода и плети,
работы тяжкой и слепней,
упал вчера в ромашки эти.
Земля. И труп коня на ней.
Хозяин курит, боль глотая,
посеял хлеб, взошла зола,
судьба, обманка золотая,
всех бьёт, хотя и не со зла.
Война. С кровинкой в конском ухе,
хотели выжить - не смогли.
Жужжат назойливые мухи
над слоем выжженной земли.
А там, за косогором чёрным,
окоп зияет свежим швом.
Хозяин тихо мне - да что нам?
Живые. Всё переживём.
И плачет, сдерживаясь еле
на этом поле роковом.
Лицо упрятав, а на деле -
стирая слёзы рукавом.