чернее спорыньи

Над полем дым, сгорает на корню
надежда жить, спасения не зная.
Но я мечты давнишние храню,
одна из них - буханка нарезная -
мечта отца и мамы с тех времён,
голодных, страшных, чёрных, словно уголь.
И я мечтой родительской клеймён,
предвижу голод - пугало из пугал.
Мечты-мечты родителей моих
горят на поле - хлебные колосья.
Макуха есть, сухой пшеничный жмых,
чтоб этот мир пока не раскололся.
И сверху вниз родители глядят,
глотая горечь дыма в поднебесье,
как будто пишут список скорбных дат,
и разницы не видят, хоть разбейся,
упав на землю прямо с облаков -
сороковые первой половины.
Голодный год, он знаете каков?
Пускай колосья в этом неповинны,
но вот огонь повинен. Кто поджёг
на поле хлеб? Нет разницы меж теми
кто был, кто есть. Лишь маленький шажок -
а там паёк по карточной системе.
Как душно пахнет гарью из полей,
пора эвакуироваться что ли.
Посыплет белый снег, муки белей,
чуть-чуть остудит выжженное поле.
Огонь осядет, словно подустав,
хотя сжигал пшеницу неустанно,
и маму с папой вывезет состав,
как в ту войну под небо Казахстана.

***

Просматриваю новости, а там
всё то же - под завалами остались
и люди, и надежды, и усталость,
привязанность к собакам и котам
снаружи где-то. Может, навсегда.
Найдутся ли... А лента новостная
твердит - спасём, на деле и не зная,
живой ли кто-то. Пища и вода
имеются, в обрез, но есть пока.
И кто успел - животных вынес тоже -
вот старый пёс, а вот котёнок тощий
под сводами сырого потолка.
Их вытащат, их вылечат потом,
пусть вздрагивают от любого звука,
но этот страх - горчайшая наука
роднит кого-то с псом, кого с котом.
Не веря в то, что выжили, они
собрав свой скарб, настоянный на дыме,
уйдут, вспугнув макушками седыми
да лицами чернее спорыньи
голодных птиц, вернувшихся на бак
за крошками, а бак осколком вспорот,
и выжившие тянутся за город,
неся в охапку кошек и собак.

***

В начале девяностых, вдоль пустых
витрин, прилавков, полок в магазинах,
казалось - лягут все, от cих до сих
на слой обёрток, шкурок апельсинных
и прочего, что помнилось пока
из нашего недавнего былого.
Не падали деньжата с потолка,
не верили начальникам на слово,
но ждали продуктовые пайки
по праздникам в цехах и кабинетах,
по взмаху направляющей руки.
Какие годы! А теперь и нет их.
Как жить? Топить в берёзовом соку
любовь, надежду, веру? Что в итоге?
А чем унять внезапную тоску,
когда сегодня бывшие парторги
бросают партбилеты на столы.
И что теперь? Двухтысячные, вроде.
Всего полно, а им уже малы
имперские заботы о народе
недавно братской, кажется, страны -
об этом им вещали с мавзолея.
И нет проблем, они устранены,
победа тем, которые сильнее,
а прочим - горе, значит - быть беде.
Когда из девяностых, то едва ли
отступятся - так не было нигде,
они всегда и всюду воевали.
Им дедовские снились ордена -
примерить бы. Хотелось, и нередко.
А смерть людей прикроет седина,
с другой войны вернувшегося предка.