Жизнь больше жизни

- Дед Бабай! Дед Бабай! Уходи! Уходи! – кричат мальчишки, преследуя дряхлого, горбатого старичка, бросая в него камни и комья грязи. Тот идёт, понурив голову, спотыкаясь о неровности дороги, и, кажется, не замечает шумливую толпу. Камни больно ударяют его в изувеченную спину, грязь оставляет некрасивые следы на его ветхой одежде. Идёт он спешно, но сильно хромает, неся за спиной мешок, худой и грязный.
Человек этот лицом не красив, можно даже сказать – уродлив: сморщенное лицо пересекает отвратительный шрам, от этого кажется, что оно неровно разделено пополам, ввалившиеся щеки подрагивают и трясутся, губы посиневшие и такие тонкие, что их совсем не видно за жиденькой седой бородой. Когда старичок снимает шляпу, давно потерявшую первоначальный вид, обнажается красноватая лысина. Нос ничем не примечателен, разве тем, что рядом с ним, под левым глазом, красуется большая, с добрую горошину, бородавка с торчащими из неё волосками. Под густыми, совсем седыми бровями скрываются светлые, смотрящие прямо и бессмысленно глаза. Они ничего не видят, - старик слеп. Толстая кривая палка мало помогает при ходьбе, - то и дело бедняга спотыкается, а иногда и падает, больно ударяясь о камни. В эти минуты никто не спешит ему помочь. Угрюмого старика никто не любит. Мало кто помнит, что он такого сделал, но так повелось, что дети дразнят несчастного, а взрослые брезгливо отворачиваются при виде него, а некоторые плюют вслед. Скрюченный, униженный он лишь тихо улыбается своим обидчикам и, хромая, скрывается из виду.
Никто не знал, где живет горбун, чем он занимается, чем зарабатывает на жизнь. О нем вообще ничего не знали, потому что старик этого никогда не говорил. Наверное, он был немой. И в жару, и в лютый холод он был одет в невообразимые лохмотья неопределенного цвета, на ногах – давно прохудившиеся башмаки, сквозь которые проглядывали посиневшие, грязные ноги.
- Уходи, страшилище! Дед Бабай, убирайся! – вопят ребята и бегут за стариком. Я тоже бегу, и кричу тоже. Все ведь так делают. Санька берет большой камень, гладкий и тяжелый, и бросает его в горбуна. Камень ударяет его по ноге чуть выше колена. Тот вздрагивает и теряет равновесие, но остается на ногах. Мальчишки хохочут. Я тоже смеюсь. Тут все начинают наперегонки хватать камни побольше и с громкими криками бросать в слепого. Я решил всех перещеголять и, подскочив к нему, выхватил палку из дрожащих рук.
- Бежим за мной! – крикнул я ребятам, и вся ватага бросилась вслед. – Без палки дед Бабай ходить не сможет! Догоняй, дед Бабай!
Убегая в проулок, я оглянулся, -слепой остался стоять на прежнем месте. Он чему-то улыбался, а его бесцветные глаза смотрели прямо на солнце.
До вечера я бегал с боевым трофеем, возбуждая зависть мальчишек. Сколько разных интересных забав можно придумать из одной только крепкой суковатой палки! Она была то копьем, то ружьем, то древком флага, то мостиком через овраг, то шестом для прыжков в высоту, а к концу дня – просто посохом. Перед сном она заняла место в углу сада, а я, предвкушая сладкий сон, забрался в теплую кровать.
Но сон не приходил, потому что проснулась совесть. Она пихала меня под бок острыми кулачками, заставляя ворочаться с боку на бок, и шептала в самое ухо:
- Что же ты наделал?» Как теперь слепой ходить будет? За что ты его так? Зачем? Что он тебе сделал?
 Эти бесконечные вопросы каруселью крутились в голове друг за другом по кругу.
- Все смеялись. Все кричали. И камни кидали, а я только палку отнял… - пытался оправдаться я, но снова слышал:
- Негодный мальчишка! Обидел несчастного искалеченного человека. Верни ему палку, верни.
- Но он же страшный! Вдруг он убьет меня.
- Ты видел его улыбку? Он совсем не сердится на тебя. Верни ему палку, он будет очень рад.
- Ну верну, верну, так и быть! Только дай мне поспать.
Совесть понемногу успокоилась, и вскоре я провалился в разноцветный мир сладких снов. Только под утро безоблачные грезы превратились в кошмар, - мне снился Дед Бабай, который глядел на меня бесцветными глазами, протягивая ко мне трясущиеся руки, шамкая беззубым ртом, умолял: «Мальчик, верни мне палку». Я пытался убежать, но ноги будто прилипли к земле. Я вскрикнул и проснулся. Часы на стене показывали пять часов и пятнадцать минут. Загорался новый день. Мне вспомнился сон и вдруг стало жаль искалеченного бедного старика. Я представил, как он, несчастный, грязный, замерзший, лежит посреди улицы и медленно умирает. И все по моей вине. Не позавтракав и толком не одевшись, я выскочил из дома.
Палка в саду будто ждала меня. От утренней росы она была влажной и липкой. Но куда же мне идти? Никто не знает, где живет слепой старик. Тогда я отправился на то место, где мы с мальчишками оставили его вчера. Наверное, он до сих пор там. Я мчался, перепрыгивая овраги, поскальзываясь на траве, теряя сандалии на бегу. Пред тем, как свернуть на нужную мне улицу, остановился и отдышался, а затем с замиранием сердца осторожно заглянул за угол.
Сердце упало, - на улице никого не было… Я чуть не расплакался, но вспомнил, что не время, и пошёл по улице вверх, туда, куда обычно направлялся старик. Здесь я еще никогда не бывал и даже не знал, куда ведёт эта дорога. Вдоль нее выстроились простые деревянные домишки с аккуратными полисадничками и серенькими заборами. Я брел по дороге, совсем не замечая, что она все сужается, а дома становятся всё ниже и старее.
Очнулся только тогда, когда чуть не ударился лбом о толстую сосну. Оглянувшись, понял, что подошел уже к самому лесу, а позади толпились убогие домишки. Этот, слева, наверное, вовсе заброшен лет десять назад. Крыша совсем провалилась, гнилой забор завалился набок, как будто прилег отдохнуть на густой бурьян, окна местами разбиты, местами держатся ещё за кособокие рамы мутные осколки стекла, местами их вовсе нет. В почтовом ящике поселились шумливые воробьи. Они звонкой стаей кружат над крышей, ныряют в зеленые кроны тополей. Вот один из них садится на ветхую скамеечку перед домом и, задорно прыгая то на одной, то на другой ножке, чирикает о чем-то веселом и беззаботном. Читая мелодия чистым ручейком лилась над улицей. Я заслушался его песенкой и всё забыл: зачем я здесь, что здесь делаю?
Но тут из-за кустов сирени выглянула хитрая черная морда. Кошка, щуря зеленые глаза, приближалась к воробьишке. Он ничего не замечал. Он пел. Он чирикал, словно восклицал.
Сейчас кошка сцапает его! Улетай! Улетай же! Я рванул что было силы к домику, и был уже совсем близко, но споткнулся о корень дерева и растянулся на дороге, до крови расцарапав коленки и ссадив ладони. Кошка мигом убежала, и только из-за высокой травы возвышался ее черный хвост трубой.
Воробышек, как ни странно, никуда не улетел, но петь перестал. Он смотрел на меня с любопытством и даже подмигивал черным глазком. Палка отлетела в густую траву. Я с трудом нашел ее, а когда повернулся к дому, то застыл на месте, в животе стало холодно, как в холодильнике, - дверь дома начала медленно с протяжным скрипом отворятся. Я хотел бежать, но стоял, как истукан. Чья-то серая, узловатая рука держала ручку двери изнутри и тянула, тянула ее на себя. Солнечные лучи постепенно открывали того, кто стоял за ней. Что-то знакомое было в этой фигуре, в этих лохмотьях, в этой седой бороде…
Тут я узнал, кто это, и сердце заколотилось в груди, как поршень двигателя в автомобиле, идущем на полном ходу. Это ведь Дед Бабай! Горбатый, слепой и, кажется, немой. Вот он где живет, - в этой полуразваленной лачуге.
Бежать было поздно, да я бы и не убежал далеко, потому что по ногам струйками бежала кровь из разбитых коленок и ладони больно щипало.
- Постой, мальчик, - вдруг сказал старик тихим, хриплым голосом. И этот голос был таким, будто его достали из сундука, где он лежал без дела и пылился, будто его поела моль и место ему только в музее на полочке рядом с старинным чугунным утюгом. Я и не понял, что это старик говорит, ведь раньше никто и никогда не слышал его голос. А как он меня увидел? Пока я размышлял над этими вопросами, старичок окончательно выбрался из своей лачуги и опустился на скамейку, которая приветливо скрипнула в ответ. При этом веселый воробушек никуда не улетел, он, похоже, совсем не боялся этого человека. Наоборот, он принялся тыкать клювиком карман изрядно поношенной, потерявшей форму и цвет курточки этого необыкновенного человека. Слепой тут же вынул из кармана горсть семечек. Воробей, не страшась, хватал их прямо с протянутой ладони. А тут подоспели и другие пташки, они садились на руки, на колени, на плечи и на шляпу калеки, беззаботно кормясь семенами. Я не заметил, как раскрыл рот от удивления, - я не видел такого даже в цирке.
- Мальчик, иди ко мне. Ты, наверное, хочешь познакомиться с моими пернатыми друзьями. Иди, не бойся.
Хотя по-прежнему я немного опасался этого человека с мутными глазами, с перекошенной спиной, со страшным шрамом на лице. Но очень хотелось тоже покормить птиц с руки. Но как только я приблизился к скамейке, они разом вспорхнули и, усевшись на вербу, недоверчиво принялись глядеть на меня.
- Ничего, они просто не привыкли к тебе. Вот возьми немного семян, и к тебе прилетят пташки. Только сиди спокойно.
Старческие трясущиеся руки всыпали в мои исцарапанные ладошки семечек, и я приготовился ждать.
Прошло немало времени, пока птицы одна за другой вернулись к добрым рукам старика, которые предлагали им угощение. Этот человек знакомил меня с каждой из них. У каждой было свое название и свой характер и даже свое имя.  Его рассказ был так увлекателен, что я и не заметил сразу, как на мою ладонь опустилась желтопузая синичка, схватила зернышко и тут же упорхнула. Я чуть не подпрыгнул от радости. Вот это да! И меня птицы не боятся! Я с восторгом глянул на слепого. Он улыбался и был уже совсем не страшным.
- Дедушка, я раньше тебя боялся, но теперь совсем не боюсь.
- Раньше я был совсем другим, - улыбнулся калека.
- А каким ты был?
Старик молчал, думая о чем-то. Видимо, вспоминая прошлое, и какой-то особо шустрый воробей клевал его невообразимую шляпу.
- Расскажи, дедушка, пожалуйста, - снова попросил я.
- Хорошо. Расскажу…
Он еще помолчал. А затем начал свой рассказ:
- Боюсь, что ты не поверишь всему, что я расскажу, но, дружок мой, слушай не умом, а сердцем. Расскажу все по порядку.
Я родился не здесь, не в этом селе. У моего отца был огромный замок с множеством просторных залов, с прекрасным садом и красивым парком. Там проходило мое детство. Меня окружали слуги, и вся моя жизнь была безмятежной и роскошной. Я ни в чем не имел нужды, - все, что бы я ни попросил, получал сразу же. Я купался в любви, был окружен вниманием, все восхищались мной и баловали меня, и весь замок был для меня. Но не смотря на это, я не был жадным и раздавал свои игрушки бедным детишкам, делился с нищими и голодными. Жил бы я так и до сих пор, но однажды со мной стали происходить странные вещи. Все началось с того, что однажды на моей щеке внезапно возникла большая темная бородавка с волосками, торчащими из нее, хотя вчера ее еще не было и в помине. Подумав хорошенько. Я вспомнил вечер накануне. Перед тем, как лечь спать в мягкую белоснежную кроватку, я разговаривал со своей доброй няней Диной. Она жаловалась, что всю ее жизнь портит большая темная бородавка на лице. Мне стало жаль ее: «Милая нянечка, я бы очень хотел, чтобы вы ты была счастливой и с радостью отдал бы свою гладкую щеку взамен на твою бородавку». Няня поцеловала меня и со слезами в синих глазах ласково сказала: «Ах, милый, милый мальчик! У тебя огромное сердце!». Вот, наверное, откуда появилась эта бородавка. И точно, - няня сияла улыбкой, избавившись от недуга. Конечно, она огорчилась за меня, но изменить ничего было нельзя, потому что мне так нравилось, что добрая Дина так счастлива.
Потом произошло так, что конюх Аркадий избавился от горба и стал совершенно прямой и статный. А горб переместился на мою детскую спинку. Конечно, все вокруг твердили, чтобы я больше не смел жалеть людей, но разве сердцу прикажешь? Так на моем лице однажды возник ужасающий шрам. Я разменял его у охотника Василия на свою ровную, гладкую кожу. А еще через некоторое время вдруг начал хромать. Зато кухарка Люся теперь выступала плавно и величаво. Свое ясное, острое зрение я отдал одной бедной старушке, которая уже много лет не могла видеть даже своих родных внуков. Свою юность я подарил музыканту, у которого от старости дрожали руки так, что он не в силах был держать скрипку и смычок. А потом я встретил на улице нищего мальчика, которому негде было спать, и отдал ему свое богатство, свои игрушки, свой замок. И вот теперь ты видишь меня таким, какой я стал. Но я ни о чем не сожалею, ведь мною стали счастливы другие, и как хорошо, что это счастье было подарено мной.
Старик замолчал, опустил голову, а по его макушке все так же прыгал шустрый воробей. Его история показалась невероятной, совсем сказочной, и я не знал, что мне сказать, чтобы не обидеть калеку.
- Наверное, ты мне не поверил, - вздохнул дедушка. Я было начал его уверять в обратном, но он видел не глазами, поэтому понял лучше. Он осторожно взял мою расцарапанную ладошку в свою теплую сморщенную руку:
- Мальчик, тебе очень больно, наверное.
И правда, руки мои так и горели, а коленки жгло и щипало.
Я кивнул:
- Еще как!
- Как же я хочу, чтобы тебе не было больно! – с чувством сказал слепой. Я удивленно взглянул на него, но его глаза не могли сказать, что творилось в его душе, а когда я опустил глаза, то чуть не вскрикнул, - кожа на моих ладонях была совершенно гладкой и чистой. Колени тоже были совершенно целыми, как будто я и не падал вовсе. Тогда я перевел взгляд на руки старичка, и слезы сами брызнули из моих глаз горячим потоком. Теперь его трясущиеся по-старчески руки были изувечены кровоточащими царапинами. Уверен, что и колени его тоже приняли на себя мои шрамы.
- Зачем ты так?! За что? Ведь я обижал тебя… - разревелся я, хоть и старался сдерживать слезы. – Я отнял твою палку, а ты…
Мне было горько от того, что я такой злой, бессердечный, безмерно стыдно за себя и до боли жаль старика. А он, успокаивая, гладил меня по спине, как котенка.
- Я прощаю тебя, мальчик, я совсем не сержусь на тебя.
Никогда мне еще не приходилось так долго и безутешно плакать. Вдруг я увидел себя таким, какой я есть: безжалостный, жестокий, злой, способный обидеть беззащитного калеку.
Прошло немало времени, прежде чем я успокоился, и еще долго мои плечи содрогались от всхлипов. Старик мне уже ничуть не казался страшным, жалким или несчастным. Наоборот, мне подумалось, что я не встречал никого богаче этого человека. Ведь у него есть самое ценное – большое сердце и безграничная доброта. Потому я и чувствовал на себе тяжелый груз вины, который закрасил мои щеки ярко-красным цветом и придавил меня к скамейке.
- Прости меня, пожалуйста. Я плохо поступил с тобой, - выдавил я и сам не узнал свой голос, таким он был тихим, дрожащим и неуверенным.
- Я не сержусь на тебя. Не плачь, успокойся.
Расстались мы на том, что я вернул старику его палку, а он подарил мне свисток, выструганный из дерева в виде птички, и попросил навещать его.
Как ни странно, на душе стало очень легко и радостно, и все вокруг казалось радужным и ярким. Я бежал вприпрыжку, кружился и хотелось петь, хотя слезы еще не высохли на моих глазах.
Дома все еще спали. Осторожно прокрался я в комнату и заскочил в кровать. Хотел снова мысленно прокрутить все эти события в голове, обдумать рассказ слепого, но не заметил, как какая-то тяжесть навалилась на мои веки, и я заснул.
Разбудил меня мамин голос, когда часы показывали половину девятого:
- Вставай, засоня! Завтрак проспишь!
Голова была тяжелой, все в ней перемешалось, и я не понимал, приснилось мне все или случилось на самом деле. Но на душе было все так же легко и радостно, а в кармане штанов я обнаружил свисток-птичку.
А потом я и думать забыл о моем приключении, пока помогал маме, играл с братиком. Только чувствовал в себе какую-то перемену. И мама с папой это заметили и удивились радостно: «Что с тобой, сыночек? Ты очень изменился. Такой добрый, внимательный и трудолюбивый стал! Раньше с друзьями с утра убегал, а теперь и посуду всю вымыл, и в комнате прибрал, и в магазин сходил. Просто ангел!»
А я и сам не понимал, что со мною происходит.
Вечером ко мне прибежали друзья, позвали на речку купаться. Мам обрадовалась этому больше меня и отправила гулять:
- Весь день трудился. Сходи, отдохни, сыночек.
По пути мальчишки весело разговаривали, шутили друг над другом и смеялись. Мне почему-то не было смешно над их шутками, и их шалости мне были противны.
- Ты что такой скучный? Заболел что ли?
Но я был совсем здоров. Просто мне не хотелось кривляться, шутить над другими и смеяться над прохожими. Я был немного задумчив, потому что размышлял, и рассказать ли ребятам о том, что случилось со мной ранним утром.  Поверят ли? Скажут, что приснилось или засмеют…
Когда пришли к речке, узенькой, но прозрачной, как стеклышко, я забыл свои переживания и вместе с остальными мальчишками с восторженным криком бросился в теплую воду, разбрасывая сверкающие брызги вокруг себя.
Долго мы резвились в воде и на берегу, плавали наперегонки, ныряли в глубину, загорали на песке, прыгали с обрыва в воду. Вдоволь наплескавшись и порядочно устав, мы шумной и быстроногой толпой отправились домой.
Быть может, эта история закончилась бы совсем по-другому, если бы мы пошли другой дорогой или проходили улицей немного раньше или позднее. Но обстоятельства сложились так, что именно тогда мы повстречали горбатого слепого Деда Бабая. Он, спотыкаясь, брел со своим заплечным мешком вдоль нахмуренных домов и ощетинившихся заборов. Наверное, в свою развалившуюся лачугу. Мальчишки по привычке принялись дразнить старика и громко смеяться.
- Подождите! – кричал я им. – Не надо! Не смейте!
Но никто меня не слышал.
- Дед Бабай! Уходи, страшилище! Противный старикашка!
Эти слова больно царапали мое сердце.
- Ребята, ну, за что вы его так? Прекратите! Хватит!
Я чуть не плакал. Мальчишки, заметив это, еще пуще начали кричать, а некоторые из них уже схватили камни. Крупные булыжники полетели в калеку, но, счастью, пролетали мимо.
- Ребята, постойте! Я вам все расскажу! Он добрый! Он хороший! Вы ничего не знаете! Не бросайте камни! Что он вам плохого сделал?
- Он урод. Он страшилище. Пусть убирается отсюда, – Санька процедил сквозь зубы эти злые слова и что есть силы швырнул особенно крупный камень в горбатого. На этот раз камень достиг цели, - старик охнул и схватился за больное место. Я кинулся к нему. Растопырив руки, я старался своим тщедушным телом защитить несчастного от летящих камней. Теперь они летели и в меня. Мальчишки словно озверели. Дико крича, они так и сыпали оскорблениями. Я охрип, пытаясь перекричать эту безумную толпу, чтобы утихомирить их жестокое нападение.
- Не надо! Не надо! Перестаньте! Я все расскажу! – из последних сил сипел я, но никто не хотел меня слушать. Камни градом летели в меня, больно ударяя по телу. Я уже плохо соображал, что происходит, но вдруг мальчишки разом замолкли, остановились. Они с испугом глядели за мою спину. Я оглянулся: старик лежал на земле, неловко, нелепо. Из раны в его голове сочилась кровь, а глаза смотрели прямо в небо. Он не шевелился…
- Что вы наделали?!- задохнулся я в рыдании. Ноги перестали держать меня, и я рухнул рядом.
- Вставай, дедушка! Вставай. – умолял я стрика, тряся его за плечи, но тот лежал неподвижно, и только глаза его доверчиво глядели в синее небо.
Наверное, когда слепой упал, из его ветхого мешка высыпались на землю деревянные свистки, игрушки и дудочка. Ребятня кинулась хватать их. Я умолял их не делать этого, но рассмеявшись мне в лицо, они убежали, свистя в свистки и извлекая из дудочки длинный противный звук на одной ноте.
Дальше я плохо соображал и плохо видел, потому что в голове была какая-то тугая вата, а глаза застилали слезы плотным туманом.
Откуда-то появились люди. Они подняли меня с земли, подняли старичка и увезли куда-то на дико воющей белой машине. У меня что-то спрашивали, но я ничего не понимал. Какие-то лица плавали перед моими глазами, кричали, сюсюкали и злились. Меня трясли и дергали за руку. Я ничего не понимал. Все куда-то плыло, качалось и отвратительно звенело, а потом вдруг все потемнело и затихло.
Не знаю, как долго я был в таком состоянии, только в один момент темнота начала рассеиваться, и я увидел, что нахожусь уже в своей кровати под мягким одеялом. Голова была тяжелой, и встать с кровати не получалось. Хотел позвать маму, но голос хрипел где-то внутри меня и не хотел звучать снаружи. Я не мог вспомнить, что случилось, почему я оказался здесь. Но тут в комнату заглянула мама и очень обрадовалась почему-то. А глаза у нее были красные, и веки опухли. На прижала меня к себе и снова заплакала, рассказывая о том, как меня принесли домой, и что о вчера я не приходил в себя.
- Как же ты напугал меня, сыночек! Я уж думала… И что этот старик сделал с тобой?
Я все вспомнил.
Мне было очень больно слышат, что мама думает о дедушке так плохо. Я хотел ей рассказать его историю, но не мог, а только плакал.
- А старик умер. У него сердечный приступ случился - сказала мама, и меня как будто кипятком обдало.
«Старик умер. Старик умер» прыгало и плясало в моей голове, но смысла их я отчего-то не мог понять.
Я еще несколько дней лежал кровати, пока ко мне не вернулись силы. Через некоторое время голос восстановился, и я рассказал маме все, как было. Конечно, она не поверила мне, хоть я и долго уверял ее.
А ребята зашли навестить меня через неделю. Выглядели о чрезвычайно виновато, и мне жалко было смотреть на них. А когда я рассказал им историю слепого старика, многие из них плакали, не скрывая слез. Наверное, они, как и я, увидели себя злыми и жестокими.
- Что же нам делать? – хлюпая носом, спросил Санька. На его лице даже яркие веснушки потускнели. Каждый из ребят чувствовал на себе вину. Даже шестилетний Василек.
Всей толпой мы отправились н кладбище за селом. Свежая могила находилась в самом дальнем углу, на ней не было ни надгробия, ни памятника. Только грубо колоченный крест слепил своей белизной. Не было указано ни имени старика, ни года его рождения, только дата смерти чернела скорбными цифрами. Никто в селе не знал, как зовут этого великодушного человека.
Мальчики окружили свежий холмик, опустившись на колени, и каждый из них сказал: «Прости нас, дедушка». При этом ребята вынимали из карманов свистки, игрушки, которые отняли у старика. Дудочка тоже вскоре оказалась на могиле. Только свой свисток я оставил себе, как подарок.
Этой ночью мне долг не спалось. Мысли носились в голове птичьей стаей, и все они были похожи друг на друга, и все они были они были об одном – о хромом старике, кто раньше был молодым, здоровым и богатым. Мне до сих пор не понятно, уснул ли я тогда ил так и лежал с открытыми глазами. Только вдруг в дверь комнаты кто-то тихо постучал и спросил: «Можно войти?» Голос был нежный и тонкий, совсем детский.
- Войдите, - разрешил я, и в комнате показалась хрупкая, маленькая фигурка в белом. Это был мальчик примерно моего возраста. Его лицо, казалось, светилось и показалось мне необычайно красивым. Таких я видел только на картинах. Так изображают только ангелов. Я нисколько не испугался, как это может показаться, неожиданного визита. Скорее я испытывал удивление и восхищение. Мальчик неслышно подошел к моей кровати, сел на ее краешек, и теперь, когда он был ко мне так близко, я взглянул в его глаза и удивился. Казалось, изнутри них исходит свет. Мне вспомнилось, что где-то я видел эти глаза, но не мог вспомнить, когда и где это было.
Мой гость теплой ладошкой вытер мои слезы и прошептал:
- Не грусти, мальчик. Тот, о ком ты грустишь, не умер. Он здесь.
- Где? – оглянулся я, не понимая ничего.
- Это я, - улыбнулся мальчик.
- Как?! Это ты?! Тот, который был дряхлым искалеченным стариком?!
Я тут же вспомнил, откуда знакомы мне его глаза. Так же светились тусклые глаза слепого. Никак не укладывалась в моей голове эта новость. Как старик может умереть, а потом снова стать живым и к тому же совсем юным.
- Умер только старик, в которого я превратился, а теперь я снова такой, каким был раньше, когда жил в замке. Я должен вернуться туда, к папе. Он ждет меня. Не густи, мне там очень хорошо. Хочешь, приходи ко мне тоже. Только не сейчас. Ты еще нужен маме и друзьям. Я позову тебя позднее. Я должен идти. Прощай!
- Прощай… Я буду помнить тебе. Я буду хранит тот, свисток, который ты подарил мне. Я буду ждать тебя! Приходи скорее!
Фигура в белом одеянии растворилась в темноте, а я еще долго сидел, подавшись вперед, протягивая руки в сторону, куда ушел мой необыкновенный друг. По щекам бежали горячие слезы.
Именно тогда я понял, что никогда уже не буду прежним. Я осознал, что человек гораздо больше этой жизни на земле, что есть большее, важное, чем временные трудности, унижения, боли и даже смерть. Душа человека не умирает, и она непременно должна быть чистой и красивой.
«Моя душа будет такой же, как у моего светлого друга» - решил я и наконец заснул.