новый рецидив

И вот уже июнь ушёл за маем,
почти ушёл, а там, глядишь - июль.
Мы это время дробно принимаем,
по дням, как будто горсточку пилюль.
Не действуют, становятся обузой -
бросает в жар и пот изъел глаза.
Фонтан, а в центре - мелкий, голопузый,
сидит амур, болтун и егоза.
Охотится, смеясь, пускает стрелы,
но редко в цель - все прячутся в тени.
Похоже, и сама любовь сгорела,
на деле - только руку протяни,
её коснёшься. Вылечишься вряд ли,
придёт июль - и новый рецидив,
полёт шмелей и птичьи пасторали
уходят в август, всех опередив.
Останется лишь маленький, кудрявый
амур, ему-то август нипочём -
стоит над водомерочьей оравой
с десятком пчёл, висящих над плечом.
Ему бы продержаться до июля,
снаряд не угодит - и он герой.
Жара. Деревьям боль приносят пули,
оставшиеся где-то под корой.

***

Об эту пору нужные слова
найти сложнее - мозг расплавлен зноем.
Молчим всё громче или тише ноем,
всё чаще про себя твердим - халва,
но толку нет - во рту не слаще, чем
в нём было до горячего июня.
Дождя бы... Облака распустят нюни.
Зачем халва? Я сладкого не ем.
На дачу? Хилый домик заколочен,
в саду злорадно буйствует репей.
Холодного налей себе и пей,
поможет ненадолго и не очень.
Напротив кроют крышу, чёрный битум
задорно расточает аромат,
и вёдра так задумчиво дымят,
что хочется считать себя убитым.
Но всё же - это мелочь, ерунда,
рабочим хуже, словно слуги ада,
от слов - "я не могу", до слова - "надо",
живут и ждут дождя. Вот это да!
Ну, дождь, так дождь. Когда же он пойдёт?
Прибил бы пыль, и стало бы полегче.
А двое работяг, ссутулив плечи,
припомнили бы старый анекдот,
и вместе хохотали бы над ним.
Я слушал бы мой старенький Хитачи.
а нет - уединился бы на даче,
в моём саду, где я незаменим.
Я жил бы в нём, и в нём бы ел и спал,
забыв о городском переполохе,
о том, что все дела изрядно плохи,
но я бы там нашёл в себе запал
писать о чём-то важном день за днём -
о битуме, о дыме, адском зное.
Про то, как я тебя люблю и ною,
что мы без нужных слов не продохнём,
а выдохнемся, слов не находя.
Июнь, давненько не было дождя,
поэтому стихи не мог начать я
о том, что сколь - халва - ни говори,
есть много слов, упрятанных внутри.
но только не достаточных для счастья.

***

Уже июнь, уже с отцветших лип
дрозды подъём вещают утром ранним,
уже сверчок, что в паутину влип,
в последний раз поёт седым гераням
о чьей-то там загубленной душе.
Паук внимает, глаз восьмёрку щуря.
Окно напротив, дама в неглиже.
пора бы заявиться к ней уже
с утра пораньше. Будет всё в ажуре.

Духами и туманами дыша,
волнует не по-блоковски оттуда.
Слова на острие карандаша,
июньский зной, душевная простуда
прекрасно совместимы для святош.
Но вы-то с нею точно не святоши.
Сети паучьей правильный чертёж
в уме того, кто телом сух и тощ,
и дама это видит ясно тоже.

Герани сохнут, малость изловчась,
пакуешь слово к слову в стиле Блока,
и куришь беспрерывно битый час,
глядишь в своё прекрасное далёко.
Там тело дамы прячется в бельё,
достаточно ты видел или мало -
не важно. Позвонить, сказать - аллё,
и думать - это ты поймал её,
а может быть, она тебя поймала?

Звонить не нужно, трубку положи,
мембрана, столь привычная ко лжи,
всё переврёт, она от лжи косая.
Уже июнь, какой там, к чёрту, Блок.
Паук сверчка куда-то поволок,
все восемь глаз с добычи не спуская.