свидетель дележа

Намерения, в общем-то, благие,
мощёная дорога прямо в ад.
Идёшь по ней, не зная ностальгии,
сто тысяч жизней сгубленных подряд.
История, охапка куцых бредней,
набор библейских сказок бытия,
а брат у брата топчется в передней,
и кто сильнее - слабому судья,
идущий через горы и долины,
легко берущий в крепкий переплёт.
Он врёт под сладкий лепет мандолины,
что меч в орало жизнь перекуёт.
Семейных дел кровавей нет на свете,
и смерть всегда свидетель дележа.
А Каин знал, и Авель знал, поверьте,
что время, как прожорливая вша,
сжирает всё - убийцам и героям
меняя что черты, что имена.
Какую мы страницу ни откроем -
на каждой обозначена война.
О, время старцев, муторное, злое,
о, время юных - опыта на грош,
когда слова становятся золою,
не важно, кто был плох, а кто хорош.
Библейских слов не в силах разобрать я,
ну, книга книг, и что сокрыто в ней?
Но кажется, кто скажет - мы не братья,
поступит неожиданно честней.
И можно биться, библию листая -
пошёл делёж, и брату брат - не брат.
А заповеди... Где она, шестая?
О ней-то на войне не говорят.
Сжав зубы и сурово сдвинув брови,
в отравленной душе сгущая тьму,
когда кричат отведавшие крови -
нет, я не сторож брату моему.

***

Не нравилось, и многое, но мне,
уехавшему, и не предлагайте
позорить дом, оставшийся в стране,
куда я не вернусь - истлели гати,
а брода нет, и карт я не найду.
Возможность есть и средств ещё довольно.
Мой старый дом, хотя и на виду,
его пока не выстудили войны
вокруг и вне, пускай и рядом с ним.
Оставленный, но памятью согретый,
он полон тайн, стоит необъясним,
а рядом, с незажжённой сигаретой
есть кто-то так похожий на меня.
Не предок - просто родственные души
хотят курить и требуют огня,
а песенку заводят снова ту же -
уехал, бросил, предал, кто ты нам,
оставшимся на месте под обстрелом.
Проснёшься и глядишь по сторонам,
и память ноет шрамом застарелым -
не нравилось, не нравится, но так
ночами в новом доме спится плохо.
И кажется, что жизнь - простой пустяк,
и дом, и сад в кустах чертополоха
и зарослях крапивы-лебеды,
в которых не слышна любая ссора.
Слова - предощущение беды -
когда б вы знали, из какого сора,
и прочее. Курю один - привык.
О прошлом не скажу дурного слова,
и всё, что было - только черновик,
основа для чего-то чистового.
Чего, не знаю. Милая, в дому
я жду тебя, минута дольше часа.
Но если не придёшь, то я пойму
и не открою, кто бы ни стучался.

***

Останься здесь, немного задержись
в беспечном детстве, после будет жизнь
совсем другая, лучше или хуже -
откуда знать? В песочнице вдвоём
всё это счастье вместе проживём,
как будто лягушата в тёплой луже.
Икринка, головастик, пубертат -
уже и юность. В юности хотят
всего и сразу, хиппи, панки, готы,
и Битлз, и Роллингс - импортный музон
мальчишек и девчонок из промзон,
растущих из наследственной зиготы.
Гуляй-гуляй, лягушкина икра,
запомнятся лихие вечера
с ментоловой отдушкой поцелуя,
лихие гормональные бои,
когда предощущение любви
победно распевает - аллилуйя.
И что в итоге? Время пронеслось.
любовь ушла, осталась только злость,
уже не кровь, а спирт бежит по венам,
и в лучших чувствах мы поражены.
А то, что было прежде, до войны,
осталось где-то в прошлом предвоенном.
Там детство, юность, ласковый уют.
Но если нас обоих не убьют,
и мы с тобою не убьём друг друга,
то в детство снова - стар всегда, что мал,
на этом человека бог поймал,
хотя по сути человек - зверюга.
Тогда весь мир казался нам большим,
теперь мы стали старше и грешим,
возможно, что сердцами охладели.
Война, и каждый каждому - палач,
ну что же ты, любимая, не плачь,
ну что ты, как ребёнок, в самом деле...