Шаман

/святочный рассказ/


— А-ху-у-у, ух-ха-а-а!

Косматый Олень, крича и подпрыгивая, кружится меж двух высоких костров. Разворачивается, семенит, опять кружится…

Он голышом, но с клюкой и в ярко размалёванной маске. Жирные красноохряные и белоглинянные узоры густо покрывают тело. Не просто так, конечно. Не для красоты. Белый — цвет свежеобглоданных костей. Красная охра — цвет крови. (О, магия смерти, о энергия жизни!) А клюка-то зачем? А затем, что обманка это. Оберег от Того, кто Силён. Дряхлый, мол, шаман, слабый. С клюкой ковыляет. Старик совсем — нет с него прибытка. А лицо, вот оно — маска! Не узнает его Зверь. Не найдёт!

Давно смерклось, зимний день короток. Пляшет пламя, пляшет шаман. Длинные тени дрожат на синем снегу. Лопаются от жара сучья, стреляют во мрак роями искр.

Тяжело. В горле першит. Уже саднит оно от беспрерывного уханья и ора. Ноги, убитые долгой пляской, гудят и ноют. Ничего, почти всё уже, чуть-чуть осталось.

Крутнувшись и подпрыгнув последний раз, шаман сипло кричит в чёрное небо, засыпанное жёлтыми искрами:

— Славься, славься, Великий Дух!

Отходит от костра, берёт поданный помощником жертвенный нож из чёрного обсидиана. Поворачивается к пленнику, что связан и распластан поодаль на спине, на шкуре, чтоб не замёрз раньше времени. Шеей — на дубовом круглом полешке.
— Ну, привет, дружок, — говорит шаман еле слышно. Для себя.

Глаза "дружка" бешено вращаются, из набитого сухим мхом и завязанного рта доносится дикое мычание. Чего он желает, догадаться нетрудно. "Вскочить и бежать! Бежать из этого страшного места, где вот-вот заколят его и разделают, как кабанчика, убитого на охоте! Бежа-а-ать! Не разбирая дороги, подвывая от ужаса и скуля от радости минования гибели!"

…Но и ноги, и руки будущего подношения Тому, кто Силён, предусмотрительно (и накрепко!) привязаны к вбитым в землю колышкам прочными сыромятными ремнями. Такие не разорвёшь. Бедняга может лишь извиваться в этих путах. Истеричное мычание и бешеные судорожные рывки его только подчёркивают торжественность момента. Можно сказать, придают ему вкус и цвет. Лежи будущая жертва спокойно, как труп, и никакого зрелища бы не было. Так — рутинный процесс разделки мясной туши. Но сейчас… сейчас совсем другое дело! Ооо! Этот нерв, эта драматичность![1] Очень ценно! Такое не подделать. Немало лет занимается шаман подобными делами. Знает толк в организации РИТУАЛА.

Тем временем соплеменники жадно наблюдают за разворачивающимся зрелищем. Глаза их горят, горла; пересохли, сердца колотятся от лёгкого сладкого ужаса. Ужаса… и облегчения. Ведь это НЕ ИХ сейчас лишат жизни! НЕ ОНИ будут мучаться и умирать! Не они. Другой. Чужак! Ах, как интересно!

Косматый умело выдерживает паузу, позволяя толпе насладиться предвкушением шоу[1], нажимает жертве на лоб, выставляя на обозрение зрителей её беззащитный кадык и мимолётно думает: "какой он всё-таки молодец, что придумал использовать чурбачки для подкладки под шеи. Так гораздо удобнее резать глотки". Набирает воздух в грудь и торжественно возглашает:

— Прими эту жертву, Великий Дух! А нам взамен пошли много, много добычи!

Острая пластина вулканического стекла, направляемая уверенной твёрдой рукой, быстро идёт вниз и, взрезав живую плоть, елозит туда-сюда, с чавкающим чмоком рассекая гортань, мышцы и кровяные сосуды.

Тут же горячая, багровая в неровном свете костров, кровь, с негромким шипением вырывается из шейной жилы, забрызгивая шамана с головы до ног, добавляя красного цвета колдовским узорам, покрывающим его тело. Пленник выгибается, бьётся в предсмертных судорогах.
Толпа ревёт, заходясь в экстазе.

Вот. Вот оно! Тот самый момент. Он опять наступил! Пора! Косматый Олень магически напрягается и чувствует, как тонкие струйки чужой жизненной силы, сладкой и тёплой вливаются в него. Смывают усталость, дарят исцеление от зарождающихся в организме болячек. Омолаживают.

Когда-то, будучи юным и глупым, думал он, что это убиваемый оздоровляет его — наполняет своей уходящей в смерть жизнью - так же, как вода из ручья заполняет кожаный бурдюк. Но годы шли. Колдовское мастерство росло. Рос и уровень понимания Действа. Так охотник постигает искусство следопыта — потихоньку набирает опыт и всё лучше и лучше "видит" след. Незаметные прежде нюансы и подробности становятся для него "говорящими" — от степени примятости травы, до еле заметных особенностей отпечатков животного.

Так что теперь… теперь он знал. Ведал, какого ЗВЕРЯ кормит. Понимал, что принесённая в жертву душа чаще всего уходит неведомо куда, а вовсе не к Тому, кто Силён.

Смысл Ритуала в другом. В том именно, что в процессе убиения невинного человека Зверь МЕТИТ людей, участвующих в жертвоприношении, своей зловонной струей, ставит отпечаток лапы на их души. Глупые, они же думают, что являются просто ЗРИТЕЛЯМИ. Сторонними наблюдателями, не несущими никакого груза, никакой ответственности! Ну да, как же. Не зрители они, а СОУЧАСТНИКИ. СОПРЕСТУПНИКИ. Отныне и насовсем - замараны. И посмертие их теперь, почти неизбежно принадлежит Повелителю мух.

Здесь для шамана и открывается пролаз[2]. Глупые люди, становящиеся добычей Зверя, в процессе своего КЛЕЙМЕНИЯ - беззащитны. Открыты любой порче. Тут Косматый и берёт своё!

Мысленно он часто сравнивает себя с комаром. Воображает вот какую картину: будто накамлал[3] он мощный ураган, а его племя спряталось от бушующей стихии в родной пещере. Но! Любопытно же! Столпились все у самого выхода и опасливо поглядывают наружу. Глазеют. Наблюдают за тем, как стонут под порывами бури деревья, как гнутся и ломаются их ветви, за тем, как большие валуны срываются с места и катятся, катятся по склону, давя лесных обитателей. Люди оцепенели и смотрят, смотрят… Ничего не чувствуют и не видят, кроме захватывающе страшного зрелища. А вот он, "комар", не тратит времени даром! Не застыл, открыв рот, а суетливо носится за их спинами: у того кровь соснёт, у другого, у третьего. Вку-усно!

В который раз представив эту картину, шаман тихонько захихикал. Глупые людишки! Разинув рты, наблюдают за чужой агонией. И не подозревают дурни, что в этот самый момент шкура обыденности МОЩНО РАЗОРВАНА Силой ЗВЕРЯ, и соучастники убиения стали уязвимы. Сейчас в них, по очереди вонзается слабенький "хоботок" магии Косматого и тот с упоением пьёт их жизненную силу. Пьёт жадно, торопливо, сопя и захлёбываясь. Сколько успеет и сколько сумеет. Много не получается, к сожалению. Но за раз ему и этого довольно. Как гласит старая поговорка: "Олень по травинке весь луг ощиплет".

Эх, хорошо! Давно уже Косматый не старится и совсем не болеет, а женщину может валять от заката до рассвета. Награда от Зверя! Награда за то, что снова и снова приводит ему добычу, и тот всё сильнее и сильнее метит её. Только вот… пора. Пора уже покидать это стойбище. Людишки начинают замечать его непроходящую молодость. Начинают ворчать. Увы, СОПРЕСТУПНИКИ всегда завистливы.

Ничего. Мир велик и необъятен, а человечки везде одинаковы.

Шаман уйдёт подальше. Найдёт себе другое сильное племя. А это… это он уже до конца использовал. Высосал почти до пустой шкурки. Вот-вот беды у них начнутся. Болезни, междоусобицы, братоубийства. МЕТКА ЗВЕРЯ — не шутки. Уже слишком глубок на их душах отпечаток чудовищной лапы. И очень много жизненной силы выпил у них хитрый комар.

Скоро захиреет племя.

Да и хрен бы с ним.

Завершая Ритуал, шаман размазал по деревянной маске кровь, и воздев руки к чёрному небу, победно завыл.

;;



1988



Николай Алексеевич Оленин кружился вокруг большой ёлки, крича и подпрыгивая. Был он в красной, подбитой белым, шубе, и такой же палитры шапке с помпоном. А в руках держал клюку, а на лицо нацепил искусственную белую бороду и красный нос. Одет подобным образом не просто так, конечно. Не для красоты. Белый — цвет свежеобглоданных костей. Красный — цвет крови. (О, магия смерти, о энергия жизни!) А посох — обманка. Оберег шамана от Того, кто Силён. Дряхлый, мол он, слабый — с клюкой ковыляет. Нет с него прибытка. А лицо — вот же оно. Маска! Не узнает, не найдёт.

Многое изменилось. Ритуал стал сложнее. Намного. На людишках теперь защита. Крещённых просто так не тронь. Даже если вокруг Жертвы соберутся, то трудно присосаться. Но ничего, приспособился. Уж в этой-то стране безбожников пока хватает. И некрещённых детей тоже. Тут даже президент Зверем попятнан. У него и кличка в народе — Меченый.

Только вот самого Оленина, то есть Косматого оленя, жизнь давно уже не радует. Нет в ней никакого интереса. Еда безвкусна, секс безразличен… Даже водка противна. Не берёт.

Помереть бы… Так ведь страшно! Аж до жути и до судорог! Хоть Зверя сейчас и по-другому называют, красиво даже — "Князь Тьмы" там, "Денница", "Люцифер", только суть-то его осталась та же — МУЧИТЕЛЬ и ПОЖИРАТЕЛЬ. Слишком давно помечен им Косматый. И метка та сильнее, чем на ком-либо другом. А попасть к Зверю в лапы — участь намного, намно-ого хуже смерти.

«Не хочу к нему!» — думает Косматый. — «Ещё б месяцок пожи-и-ть. Ещё денёк хотя бы! Денё-ок! Денница, мать его! Как же страшно! Как же мне страшно… А значит… надо стараться!»

У детишек некрещённых легче всего жизненную силу воровать. По крохам, по крохам... Хоть и не сопреступники они, но РИТУАЛ выверен до мелочей и работает исправно. Тут даже спиленная, умирающая ёлка за Жертву сгодится.

Пора продолжать обряд.

И Косматый, крича и подпрыгивая, снова старательно кружится.

— А ну, ребятишки, повторяйте-ка за мной: "Ёлочка, зажгись!"


                *  *  *

                ПРИМЕЧАНИЯ
1. Слов таких Косматый, конечно, не знает, но понятийно использует в мыслях именно эти смыслы.
2. Пролаз — окно возможностей.
3. Накамлал — наколдовал.









                21.02.2021