иллюзия свободы

Это время густеет, ничем не разбавишь, забрось
все попытки добавить простора в своё мелкотемье.
На странице исписанной прошлое с будущим врозь,
а на деле-то вместе. Не верится, но вместе с тем я
понимать межфасадную узость никак не готов,
где одна сторона - известняк, из бетона - другая.
Где парадные щерят квадратные полости ртов,
забегающих матом настенным уже не пугая.
Привыкай к толкотне, что трамвай, что маршрутка полны,
а на тортике вишенкой - клаустрофобия лифта.
Прижимаешься к женщине даже без чувства вины,
ну, а как же иначе, параметры определив-то,
подкатиться попроще, толкучка важней пустоты,
что-то шепчешь на ухо красотке, совсем не краснея.
Как стремительна жизнь - вот уже переходишь на ты,
через миг ты уже обнимаешься мысленно с нею.
Так смешно наблюдать за собой - открывается дверь,
вас разносит потоком по разным страницам романа.
Это просто сгущается время, на слово поверь,
а у женщины в сумке таблетки, помада, румяна
вперемешку со множеством разных других мелочей.
Та же плотность во всём, от любви до детишек и мужа.
Это город пытается вас обмануть половчей -
гравитация, видимо, и до распада, к тому же,
так немного ещё, зазевался - и жизнь пронеслась.
Постоянная скученность и провоцирует действо,
потому что мы знаем - потом наступает коллапс,
и звезда распадается, как на неё ни надейся.


***

Печёт, в квартире воздух неподвижен,
как рыба дышишь, воду пьёшь взахлёб.
Варенье - красный ад с телами вишен,
и нА руку склонённый влажный лоб -
твоё существование в июне,
в квартире, в четырёх её стенах.
Бульдог французский спит, пуская слюни,
соседский раскрасавец, просто - ах!
Лежат коты, как тряпки, на балконах,
и голуби купаются в пыли.
А ты один, как перст, в своих законных
квадратных метрах парься и юли.
Зайдёт ли кто-то? Вряд ли. Жарит очень.
Закуришь - дым почти что фимиам.
Да ты и сам не слишком озабочен
делами всех, сидящих по домам.
В аду вишнёвом тело жмётся к телу,
куда из ада? Было бы куда...
Футболка на лопатках пропотела,
задремлешь - и приснится ерунда -
бульдог ушёл, коты сбежали - пусто,
ни ада нет, ни рая, лишь июнь.
Почитывай себе Марселя Пруста -
его читают все, в кого ни плюнь.
Проснёшься - всё по-прежнему, а так-то -
июнь являет огненную прыть,
и жаль, что мне пока хватило такта
его стерпеть и матом не покрыть.
Любимая, прости мой грех давнишний,
я - тело вишни в баночном аду,
и если ты сегодня позвонишь мне,
я к трубке ни за что не подойду.

***

Расслаблен город. Жарко так, что мне
и выйти неохота. Наблюдаю
картины дня, застрявшие в окне -
матёрый голубь, кошка молодая,
неопытная в ловле птичьих тел,
крадущаяся ловко по карнизу.
Жара. И голубь медленно слетел,
и смотрит на неё надменно снизу.
Вот площадь и фонтан, а в нём сатир
высматривает парочку нимфеток,
его плечо, затёртое до дыр,
блестит, переливаясь так и этак.
Дотронешься - и счастье без краёв,
но выйти лень, и в этом вся загвоздка.
В сатире киснет каменная кровь,
а у нимфеток души мягче воска.
Галдит в пыли десяток воробьёв,
сторонних наблюдателей июня,
и редко вспоминается любовь,
расплавленная солнцем накануне.
Сейчас бы в тень - сатир зовёт в друзья,
фонтан журчит, рассеивая брызги.
Стоит жара, мне Из дому нельзя,
пейзаж в окне и запах барбариски -
намёк на дождь за городом, когда
от горизонта отзвуками - ода,
и ясно всем: слова - одна вода,
и музыка - иллюзия свободы.