Городской сумасшедший

Июнь собой заполнил пустоту
дворовых ниш от края и до края.
Привычно крошки хлебные смету,
отцовскую манеру повторяя.
В ладонь - и в рот, от мамы до сих пор,
от бабушки, от них, познавших голод.
И сам с собой веду давнишний спор,
и этим спором надвое расколот -
неужто повторится? Почему?
Былое заметаем под ковёр мы,
а вечер, во дворы вливая тьму,
не думает о правильности формы.
Пустое с тёмным накрепко смешав,
мы сами задаём себе вопросы,
и горло нам царапает, шершав,
тяжёлый дым подмокшей папиросы,
Которую курил с отцом вдвоём.
точнее - на двоих, тогда хватало.
Продрогший парк, разбухший водоём,
июньский дождик, льющийся устало.
Спокойствие и летняя ленца,
но памятью рисуется, калеча,
змея с ножом на коже у отца -
его татуировка на предплечье.

***

На пиве сегодня, война, и не нужно покрепче,
пускай вдалеке от событий, но пива довольно.
А что-то покрепче - об этом не может быть речи,
коль мира не видно и всё продолжаются войны.
Пройтись бы по городу - нынче каникулы в школах,
детишки на улицах, шум, беготня и потеха,
но знаешь, что в многоэтажках унылых и голых
испуганно мечется послевоенное эхо.
Конечно, не здесь, только ты-то на пиве, а это
уносит куда-то, когда бы покрепче - упал бы
так медленно, будто бы сердце осколком задето,
и хочется только прилечь у какого-то паба,
какой-то распивочной или на площади прямо.
Но этого ждать не приходится - выпито в меру.
А новости - снова ракетами точно по храму,
и вера - не вера, а что-нибудь вроде химеры.
Ну что ж, прокатайся в трамвайчике экскурсионном
вдоль речки с мостами до самого старого центра,
где женщины жизнь сортируют по разным сезонам,
и на подоконниках сушится жёлтая цедра.
Ещё под кроватями мыло и спички, и свечи
на всякий пожарный - здесь помнят пожары и взрывы.
Под вечер деды созывают народное вече,
и даже старушки, как прежде, под вечер игривы.
И пиво, конечно, здесь пива любого навалом,
есть светлое, тёмное, всякого вдоволь, но мне-то
сегодня достаточно, время становится вялым,
а солнце блестит, как в старинном фонтане монета.
Оставил копейку - пусть будет куда возвратиться,
когда отгремит, отстреляется, стихнет навеки.
Да что же ты роешься в памяти, чёрная птица,
когда человек и не думает о человеке.
Сегодня на пиве, сегодня покрепче не надо,
а те, кто сегодня чего-то покрепче посмели,
спокойно не спят - их пугает во сне канонада,
и если проснутся, то будет нелёгким похмелье.

***

Городской сумасшедший, пророчествуй мне,
что июнь пролетит, и к началу июля
будет нежиться кот на открытом окне,
местных кошек любимец, боец и грязнуля.
Будут пыльные ванны для птичьих ватаг,
будет ветер, прожжённый, как дервиш в пустынях.
Расскажи мне об этом бесплатно, за так,
можно в лицах и красках, и жестах картинных.
И расстанемся, каждый пойдёт по делам,
но пророку - пророково, тернии, плети.
Ну, а мне - продержаться с грехом пополам
в этом душном, совсем обезвоженном лете.
И не думать - зачем, отчего, почему
я над текстами ночью горбачусь и гроблюсь.
Не пророк, мне пророчества не по уму,
тут нужнее отвага, чем леность и робость.
Слово скажешь - запишут в предатели вмиг,
то ль влияет жара, то ли ветер с востока.
Свой-чужой, это правило всех горемык,
и за этим следит недреманное око
сумасшедших, сказал - и трава не расти.
Что возьмёшь, ну, пригрезилось что-нибудь спьяну.
Их, юродивых, держит Создатель в горсти,
чтобы в городе всё проходило по плану.
Чтобы кот на окне, чтобы птицы в пыли,
чтобы верными были пророчества, чтобы
возвращались откуда-то все корабли,
словно школьники после нелёгкой учёбы.
Привозя позабытые нынче слова -
сумасшедшие помнят, хоть это нелепо...
Повторишь их - и кругом идёт голова
от вина и от запаха тёплого хлеба.