Тяжёлая земля

Здесь курит врач, в корнцанге Винстон сжат,
халат забрызган кровью. Операций
с десяток позади. Ещё лежат
избранники случайности дурацкой
и как на бога смотрят. А труда
положено немало за неделю.
Он выдохся. Но вот рука тверда,
и он хорош в своём нелёгком деле.
Хлопочет рядом бледная сестра,
блуждает взгляд, хотя всё так же кроток,
чуть-чуть за двадцать, вовсе не стара,
вспотевший лоб, дрожащий подбородок.
Что делать, он единственный хирург,
и лечит всех, их очень много в мае -
несут, несут, несут... Нехватка рук.
визжит пила, кричит душа немая.
Из всей анестезии только спирт,
сестричка недовольна перекуром.
А как тут быть, ведь он три дня не спит,
спасая жизни рыжим, белокурым,
чернявым, преждевременно седым.
Смешная штука, клятва Гиппократа.
Он кольцами пускает едкий дым,
глядит в окно. Сестра зовёт обратно
к столу, где смерть лелеет чью-то тишь -
ещё один проглочен мёртвой зоной.
Вздыхает врач - когда ты улетишь,
летальный ангел операционной.

***

Он заходит в дом, будто призрак тайный,
скинет берцы, броник, заварит чай
или борщ нагреет - и со сметаной,
или что ещё... Тишина, встречай,
не давай соскучиться здесь, в гостиной,
отоспится позже, поест пока.
Всё, как дома, то же окно с картиной -
синий вечер, красные облака.
На крыльце покурит, пройдёт по саду,
как в родном селе, благодать одна.
Хорошо тут, Господи, после ада,
как в раю, что делать, на то война.
Под рубахой крест, образок с Николой,
от мамани - ладанка - сберегла.
Молодой совсем, узкогрудый, квёлый...
Эх, домой бы, дома ещё дела.
Что пенять на жизнь или хмурить брови,
рядом кошка-счастье, в три цвета масть,
и подушка, пахнущая любовью,
тех, в кого вчера он стрелял, смеясь.

***

Проходит май, и он совсем не тот,
который перед солнечным июнем
рассказывал весёлый анекдот
с намёком обращаться к девам юным,
когда июнь поставит на места
разбросанные в странном беспорядке
растения до ветки, до листа,
когда расчешет ивовые прядки
горячий ветер майския кровей.
Ах, месяц май, ты что-нибудь навей
о прошлом дофевральского разлива.
Там девы живы, холод и снега,
минута жизни слишком дорога,
чтоб тратить это время торопливо.
И мы её тянули, как могли,
минуту, жизнь и всё, что там, до мая
лежало на поверхности земли.
Мы к маю шли, ещё не понимая,
что время на исходе, юных дев
не тронуть красноречием и статью,
что слово пролетает, не задев
любого равнодушного, и кстати,
не ясно - завтра жив ты или мёртв.
Но возле разрушаемых домов,
опять взойдут ромашки в белых платьях,
на солнце щуря жёлтые глаза -
вот майский жук, а вот и стрекоза.
И так легко и просто расстрелять их.
Не люди, чай. Гляди по сторонам,
записывай увиденное рядом.
Как много из несказанного нам,
затёрто разорвавшимся снарядом.
А май почти прошёл, июнь вот-вот,
у юных дев заморские вояжи.
Тук-тук, а кто тут в домике живёт?
Никто. Ромашки цвета простокваши,
ещё чуть-чуть - а там и отцветут.
Уже никто не скажет - все мы тут
под рухнувшими стенами остались.
Что есть у нас? Тяжёлая земля,
желание дожить до февраля
и эта бесконечная усталость.